Ощутив чужое присутствие, юноша обрывает песню, оборачивается и видит стоящую на дальнем конце террасы Мегеру.

– Ну, чего умолк? Я хочу тебя послушать.

– Правда?

– А зачем бы я иначе сюда пришла?

У Креслина на сей счет имеются некоторые сомнения, но он, оставив их при себе, прокашливается и продолжает:

...И пока моя песня в глубинах ночи

Не сгинет вся, до последнего слова,

Не дерзнет никто из юношей очи

Поднять к обители их суровой...

– А какие нибудь любовные песни ты знаешь? – Мегера говорит тихо, но ее хрипловатый голос легко преодолевает разделяющее их расстояние.

– Немного. Попробую вспомнить.

Поджав губы, юноша перебирает в памяти знакомые мелодии и ерошит рукой волосы. Наконец он начинает мурлыкать первые такты мелодии, стараясь добиться серебряного звучания. Смотрит он при этом на юг, вроде бы и не на Мегеру, но и от нее не отворачивается.

...Поймай упавшую звезду и в небеса верни,

Не дай угаснуть ей,

И пустоту печальных глаз наполнит свет любви,

Что ярче ясных дней...

Мегера слушает, не шелохнувшись и не промолвив ни слова. Приободренный этим, Креслин вновь начинает мурлыкать, а потом запевает новую песню:

...Жить без тебя? Нет, я б не стал

Жить так, как страдальцы, каких я знал,

Чьему одиночеству нет конца,

И чьи от тоски каменеют сердца!

Жить без тебя? Нет, я б не стал!

Как дом опустелый, что я видал...

– Это очень грустная песня...

– Прости.

– Не за что. А повеселее ты ничего не знаешь?

– Не то, чтобы я знал много веселых песен... Дай подумать.

Сумрак сменяет ночная тьма, на небе проступают мерцающие звезды, а в голове Креслина складываются слова – может быть, избитые, но те самые, которые он хотел и не решался произнести иначе.

Ты и свет моих очей,

И огонь моих ночей,

Цель и долгого, и трудного пути.

Ты как ягода в лесах,

Ты как солнце в небесах,

Но не знаю, как тропу к тебе найти...

Закончив, юноша не запевает снова, а направляется к Мегере и садится на каменную стену в нескольких локтях от нее.

– Ты пел так, будто действительно чувствуешь нечто подобное, – произносит она, и голос ее чуть громче мягкого шелеста прибоя.

– Но ведь так оно и есть.

– Знаю. В том то и беда.

– Беда?

– Мне больно. Тоска гложет. Никто... – она умолкает, потом начинает снова: – Порой ты можешь быть таким нежным, и мне кажется... что все могло бы... Но потом, потом... – она качает головой, и рыжие волосы вспыхивают в темноте искорками.

Креслин буквально впитывает в себя и слабую хрипотцу ее голоса, и легкий наклон головы.

– Помню, – продолжает она, – ты как то говорил, что видишь, как сияют в воздухе серебром ноты. Я, кажется, тоже видела серебряный отсвет звуков твоих песен.

– Я пытался добиться золотого звучания, но не смог. На моих глазах это удавалось только одному человеку.

– Твоему отцу?

– Верлинну.

Ночь темна и прохладна. Креслин так и не решается смотреть на Мегеру прямо.

– Ты никогда не называешь родителей ни матерью, ни отцом. Почему?

– О том, что Верлинн – мой отец, я узнал лишь по прошествии долгого времени после его смерти. А маршал никогда не относилась ко мне как к сыну. Я и узнал то о нашем родстве лишь когда достаточно подрос для того, чтобы она могла запретить мне называть ее матерью.

– И ты никогда не думаешь о ней как о матери, да?

– Да.