В этой квартире он и вправду чувствовал себя как дома. На всех кроватях было то же постельное белье от «Ральф Лорен», на которое он потратился, чтобы обустроить свою собственную квартиру. Бо был уверен, что даже узнал некоторые картины из галереи в Трайбеке. Этот модный декор – где все было каким-то образом белым, холодным, пушистым и безликим одновременно – становился нормой и в частных больницах. Его жилище и приемная в медицинском центре были оформлены в том же стиле.

– Итак, – донесся голос Ведущей из динамиков, установленных в гостиной, – через секунду вы отправитесь на Большую Лужайку и впервые увидите профили других участников. Затем мы потратим около часа на съемку вашей реакции на это первое знакомство.

Бо нацепил на лицо свою привычную маску. Спокойного, заботливого целителя.

– Отлично.

Если доктор Пимпл Поппер могла зарабатывать миллионы, то и он сможет. Он смотрел в камеру и улыбался. Его будущее было там.

Как он, по крайней мере, надеялся.

Квартира 60А: Общественница

Линдси-Мари Томсон стояла лицом к камере в углу спальни, стараясь, чтобы в объектив попадал логотип на ее голубовато-серой футболке. Она пригладила свои блестящие черные волосы и очаровательно улыбнулась.

Один из этих людей в «Кристо» шантажировал ее.

«Рак – это беда» – гласила надпись на ее футболке. Якобы как раз поэтому Линдси и находилась здесь. Из-за своей благотворительной деятельности. Такие люди, как она, не занимались подобной фигней. Они не выставляли себя ослами на телевидении. Они даже не признавались, что просто смотрят реалити-шоу! Господи, да, ее муж – сам Томас Дж. Томсон! Который играет в гольф с губернатором. Ездит на рыбалку с членами Верховного суда. Его прадед основал Национальную галерею со своей собственной коллекцией произведений искусства.

А у Линдси имелись и собственные деньги. Или, по крайней мере, имелись до некоторых пор…

Прошло чуть больше года с тех пор, как пришло первое письмо. Самый обычный, ничем не примечательный кремовый конверт, засунутый в почтовый ящик вместе с ее обычными письмами и бумагами. На лицевой стороне было напечатано ее имя. Вроде как на пишущей машинке. А внутри – один-единственный, аккуратно сложенный лист бумаги. Со словами: «Я знаю, что ты сделала».

Линдси рассказала своей семье об этом шоу еще летом. Том, как обычно, взял в чартер «Лану» и поставил ее на якорь у берегов Турции. Роуз и Каллум вылетели в Бодрум примерно через десять секунд после последнего экзамена в своей школе-интернате. В тот день они собрались все вместе впервые с самого Рождества.

Все они уставились на Линдси, когда она рассказала им об этом. Со странными выражениями на лицах, как будто только что осознали, что она – настоящий человек с собственными идеями, а не безликий робот, планирующий официальные приемы и суаре. Каллум едва не уронил телефон в свою тарелку костяного фарфора, полную овсянки, когда Линдси упомянула про это шоу.

– Нью-Йорк? Мы не вернемся в город до октября, – сказал Том, застыв с ложечкой для грейпфрута в комично поднятой руке. Ее муж глянул на часы. Как будто их хрустальное стекло, словно волшебный кристалл, могло объяснить происходящее. – Не раньше, чем откроется выставка Гун Сяня в Мете.

– Продюсеры говорят, что это поможет привлечь внимание к моей благотворительной деятельности. Они согласились сделать крупное пожертвование, – сказала Линдси, ковыряясь в своей тарелке с фруктами, пока стюардесса подливала ей газированной воды. – Ты знаешь, как важна для меня моя работа.

Вообще-то ее семья абсолютно ничего не знала.

Они редко уделяли внимание тому, что она говорила.