Ну да ладно… Если и дальше йогам и индусам на слово верить, так получается, что это он, Шива, самый, что ни на есть верховный, как раз о просветлении через духовные практики и медитативное камлание первым и задумался. Задумался, в небесную синь уставившись, четыре дня просидел и в конце концов глубокую философскую идею о просветлении изобрел. Изобрел и всему темному человечеству для гармонии и равновесия в безвозмездное пользование явил. Явил, а потом в глубине веков растворился, оставив после себя целые сонмы преданных последователей.

И тут на тебе – сидит себе, значится, уважаемый верховный бог, у которого, если кто не знает, не одно, а цельных сто восемь разных имен, под развесистым деревом бодхи и с товарищем из Египта, Амоном с известной фамилией Ра, в шахматы наяривает. А шахматы из себя хорошие такие. Можно сказать, великолепные даже. Те, что беленькие, из слоновьих бивней вырезаны и до зеркального блеска мягкой ветошью отполированы. Ну а черные, те, которые Ра по жребию достались, из цельного обсидиана искусно выточены и тоже ярко в лучах райского светила поблескивают. Так поблескивают, что без слез на доску не взглянешь – от шахматного сияния глаза режет. А этим двоим хоть бы хны, знай себе на клетчатую поверхность пялятся и до мельчайших подробностей многоходовые комбинации в голове продумывают. В свои гроссмейстерские мысли погрузились и ничего из вокруг происходящего замечать не желают.

Постоял наш слонопридавленный йог в сторонке с полчасика, поскучал, никем из присутствующих незамеченный, а потом, дабы на себя высочайшее внимание обратить, прокашлялся негромко, на всякий случай рот ладошкой прикрыв. Типа обрати свое внимание, товарищ дорогой, Шива солнцеликий, на последователя своего недостойного, вот уже которую минуту твоего милостивого взгляда дожидающегося. А тот возьми да и обрати. На шее массивной голову синекожую к йогу повернул и пару минут того задумчиво рассматривал. А потом, как насмотрелся, и говорит:

– Ну, наконе-е-е-е-ец-то! Догадалис-с-сь! А то мы тут в вас верить уже почти перестали. Уже с тысячу лет как перестали. А этот, смотри-ка ты, догадался! Догадался, как можно контрамарку в наши пенаты заполучить. Ай, молодца!

Сказал так, взглядом подобрел и Аштавару по худенькой спине массивной ладошкой хорошо откормленного божества похлопал. Так похлопал, что тот поначалу на колени припал, но быстренько на ноги подскочил и радостной улыбкой сквозь кучерявую бороду во все зубы засверкал. А Шива знай себе продолжает:

– И как ты, проныра этакая, сообразил, что нужно мозгу кислородный укорот дать? Что, – говорит, – ракалия ты продувная, такого учудил для того, чтобы со своим непосредственным начальством увидеться? Небось, – говорит, – голову в бочке с огуречным рассолом наподольше притопил? Или, может быть, дыхание старательно задержал, личиком в пуховую подушку как следует уткнувшись? Или, сознайся-таки, ты прямо сейчас в аутоэротическом удушении сладостные конвульсии организмом вытворяешь, будучи в стенном шкафу на галстуке за шею подвешенным? А?

Посмотрел на Аштавару еще внимательно, добрыми глазами улыбнулся и, ответа не дожидаясь, сообщил:

– Да, собственно, брат-йог, и неважно это на самом-то деле. Пришел и пришел. Смог и смог. Рассказывай, за каким таким рожном приперся и уважаемых божеств от решающей турнирной партии своим недоразумением отвлекаешь?

Поначалу йог наш растерялся, конечно же. Ну откуда он знать мог, что именно сегодня слону такая удачная банка подвернется и он своим седалищем чрезвычайно важные знания в аюрведическую науку привнесет? Не знал, конечно же, а потому и не подготовился. Не припас нужного количества вопросов и пожеланий, с какими непосредственно к САМОМУ обращаться следует. И потому стоял Аштавара, ножками священные небеса попирал и стеснительно помалкивал. Думал усиленно, о чем бы таком спросить, чтобы с ответами к нему просветление чрезвычайное пришло и его на всю оставшуюся жизнь хватило.