Тут Дмитрий, некогда сам этот непростой путь прошедший и потому эту несложную процедуру встречи вновь прибывающих придумавший, сразу два ярких чувства испытал. Чувство глубочайшего удивления от прожорливости своего тестя и предвкушение искрометного зрелища поутру следующего дня, ради которого весь этот поход в приаэропортовую ресторацию «Аэростар» с каждым вновь прибывающим, собственно, и затевается. Прожорливости удивиться стоило, потому как супчик по своей калорийности разве что отборнейшему свиному салу уступал, и слопать две двойных порции лайт-супа кряду – это все одно что хорошо откормленную свинью вкруг всей поверхности обглодать. Ну а искрометным результатом трапезы он заинтересовался, потому как еще очень хорошо помнил собственный жизненный опыт поглощения лайт-супа «without fu-fu». Но он-то тогда всего одну порцию съел, а тут на тебе – две двойных и ни граммом меньше. Ох, что-то такое будет! Ну ведь интересно же!

М-да…

О том, что результат обещает быть потрясающе ярким, Димитрий знал, а дядя Лёша начал понимать уже где-то ближе к середине второго тазика наваристого орехово-перечного отвара. Погрузив в себя очередную ложку гостевого кушанья, дядя Лёша вдруг замер с этой ложкой во рту и вместо широко раскрытого рта для обратного извлечения ложки вдруг широко раскрыл глаза. Так широко, что верхние ресницы сошлись у него на лбу с кромкой прически, а нижние ресницы опустились куда-то ближе к подбородку. В глазах его читался немой вопрос: «Когда эти сволочи ложку раскалить успели?», а где-то на заднем фоне медленно зарождался звук закипающего чайника со свистком. А потом вслед за свистком, как тому и положено, появился пар. Шел он из дяди-Лёшиного носа и, будучи в самом начале жиденькой струйкой, всего за пару секунд превратился в упругую струю, какой позавидовал бы даже гудок паровоза П38. Однако же, будучи человеком глубоко интеллигентным, ложками швыряться не обученным, он эту самую ложку медленно изо рта извлек и с показной неспешностью возвернул ее в лоно родной тарелки с недоеденной лавой. Всем видом своим дядя Лёша тщился продемонстрировать, что совсем ничего не происходит и что он «просто наелся уже и все». Однако было совершенно очевидно, что его ожидания предстоящего облегчения при избавлении от ложки, по причине которой, как ему казалось, все беды в ротовой полости происходят, разбились на тысячи мелких осколков. Легче не стало. Хуже стало. Жар мартеновской печи в ротовой полости передался по всему немаленькому телу дяди Лёши, и он из-за мгновенно поднявшейся до семидесяти градусов температуры взмок так, будто в дубленке уже двадцать минут в сауне заседает. Он судорожно сжал край стола и широко раскрытыми глазами вперился в горизонт, как бы пытаясь углядеть там, в ярко-алом закате, истинную причину происходящего, а лучше всего – сроки прихода облегчения.

Однако же, твердо памятуя о своем «Слаба-а-а-ак!», выданном Дмитрию в недавнем диалоге об индивидуальной невосприимчивости к острым кушаньям, дядя Леша своего смятения выдать никак не мог. Невозможно было дяде Лёше лицо потерять всего через полчаса после того, как своими уникальными возможностями по поглощению капсаицина и синигрина похвалялся. «Не.