|
Невозможно было дяде Лёше лицо потерять всего через полчаса после того, как своими уникальными возможностями по поглощению капсаицина и синигрина похвалялся. «Не. Не очень-то остро. Совсем не остро. Ну только если немножечко, самую капельку. А так-то я накушался просто. И вообще, сытый я очень, потому как еще дома покушал и в самолете на убой кормили. Сильно я, однако, сытый и потому больше кушать не смогу», – говорил он, с трудом ворочая распухшим языком и стараясь обеими руками от себя керамический тазик жидкого пламени оттолкнуть. Дмитрий же, комбинатор доморощенный, понимая, что желаемое шоу уже началось, для достижения большего зрелищного эффекта этот тазик так же двумя руками толкал к дяде Лёше, настаивая на том, что у них в Африке так не принято и что «нужно до самого донышка докушать, а то верховный бог реки Акосомбо, жуткий, но справедливый Асасе, гневаться станет и ночью неблагодарного нехочуху малярийным комаром до смерти заклюет». Дядя Лёша со спорным аргументом не соглашался и убеждал Дмитрия в своей полной безопасности по той причине, что прилетел он всего пару часов назад и товарищ Асасе его еще в лицо не знает совсем, а потому с комарами пока риск минимальный. Как минимум еще неделю минимальный. И что он, дядя Лёша, на такой риск пойти однозначно готов. При всем этом дядя Лёша потел так, будто он с банными экстремалами решил в перетопленной сауне выносливостью посоревноваться и в доказательство своей крутизны на состязание в мохнатом тулупе и шапке-ушанке, под подбородком завязанной, заявился. Глаза дяди Лёши выступили из глазниц настолько, что при желании он смог бы зрачком по ним, как по маленьким глобусам, кругосветное путешествие устроить, а от пунцового лица дяди Лёши можно было раскурить полноценную сигару. Желудок его бурчал так громко, что временами заглушал диктора аэропорта, объявлявшего новость об очередном прибывающем рейсе, и по звукам, исходящим из недр дяди Лёши, было совершенно ясно, что в нем теперь идет смертельная битва между пищевым напалмом и инстинктом выживания. Из носа дяди Лёши двумя водопадами изливалась простуда всех лет его длинной жизни, но руки, занятые переталкиванием тарелки, не имели возможности подтереть этот неблаговидный назальный поток. В общем, перцы, как это и предполагал Дмитрий, делали свое дело.
В конечном счете, поняв, что жизненные силы вот-вот его покинут, и решив более не состязаться в переталкивании тарелки, дядя Лёша громко вспомнил маму Дмитрия и сорвался из-за стола. Взметая пыль и сбивая стулья, ринулся он к стойке бара, на ходу громогласно взывая к бармену: «Воды, давай, дурак!!!», нимало не смущаясь тем, что слов «воды» и «давай» этот бармен по-русски не понимает. Воды в дядю Лёшу поместилось много. Прямо из-под крана над мойкой выливалось и в дядю Лёшу помещалось так, будто он не мужчина средних лет, а нефтеналивной танкер, только-только приступивший к приему своего жидкого груза. Вернувшись через пятнадцать минут к столу и шепелявя из-за распухшего языка, он проникновенно сообщил Дмитрию: «Из-за самолета все так случилоссся. И вообсссе, спалосссь сегодня нехолосссо». Сообщил и потребовал везти его к дому, потому как он теперь спать очень желает. Дмитрий, получивший несказанное эстетическое удовлетворение от столь искрометного представления, в отличие от дяди Лёши, прекрасно знал, что это вовсе не комедия в одном акте, но никак не меньше, чем трагедия в двух картинах. И вторая картина ожидаемо была разыграна как по нотам утром следующего дня. Случилась она при исполнении дядей Лёшей утренних гигиенических процедур, в том числе, вы уж извините меня за такие подробности, и дефекацию организма в себя включающих. Приступив к этой части, в прямом смысле слова, утреннего туалета, дядя Лёша в полной мере осознал, что вчерашние «радости» аэропортового угощения были исключительно мягкой прелюдией к настоящей буре ощущений, каковые вызывает чистейший капсаицин, попадая на слизистую оболочку того места человеческого организма, которое сразу за прямой кишкой располагается. |
