Однако ж, чтоб дальше к елке двинуться, ну, никак не могу не рассказать про охранно-пропускной режим государственного этого учреждения. Тут ведь как? Тут ведь как в театре – все с вешалки начинается. Ну или, если про правительственные комплексы говорить, с охраны. Вот попробуйте вы, к примеру, как бы мимоходом прогуливаясь и в сторону ворот даже не косясь, одним ловким движением в наш Кремль или их Белый дом проскользнуть. Да вам уже на первом шаге неизвестно откуда взявшиеся добры молодцы, рациями, дубинками и солнцезащитными очками обвешанные, так по носу больно стукнут, что вы потом еще лет семь и Кремль, и Белый дом за тридцать верст обходить станете. И это еще хорошо, если только по носу. С Ганой же все немножечко по-другому было. Очень сильно по-другому было с Ганой!

Вот оно как там на тот момент происходило: вместо бетонных ДЗОТов и полков натасканной охраны, как это в других странах принято, на въезде в ганский парламент на самом солнцепеке, ни мало от этого не переживая, развалившись на стареньком стуле, пребывал один-единственный страж врат ганского парламентаризма. Хорошее денежное содержание и сидячий образ жизни сделали свое дело, и архангел, предстоящий у врат африканской демократии, приобрел форму шарообразную, а кожа его лоснилась и блестела ярче лакированного «мерседеса» председателя ганского правительства. Восседая на своем ответственном посту, этот святой Пётр в руках имел не ключи, он цепко удерживал изрядно потертую, но все еще крепкую веревку. Даже когда спал, а спал он практически всегда, вырвать из его пальцев этот символ социального статуса возможным не представлялось. Казалось, дерни эту веревку, привязав ее к бамперу авто, и сытый страж так и поволочится вслед, при этом не просыпаясь и хватки не ослабляя. На другом конце веревки был шлагбаум. Вот этот-то шлагбаум как раз и служил границей между пышным оплотом правящего меньшинства и юдолью скорби и печали управляемого большинства. И именно посредством этой веревки, поднимая или опуская шлагбаум, этот Цербер ганской экклесии впускал и выпускал счастливчиков – либо власти предержащие, либо иных граждан, – по своим важным делам в кормило власти едущих.

Правда, контроль перемещающихся и принцип допуска в парламент базировались отнюдь не на инструкциях по безопасности и уставах карауленной службы, а исключительно на настроении уважаемого сторожа и крепости его сна в каждый конкретный момент. Можно было, подъехав к поперечному столбику и посигналив побудку глобусу с веревкой, напороться на множество вопросов от стражника, недовольного таким небрежением к его сну. Затем на сорок втором вопросе, выяснив, что вы едете к председателю, и сообщив вам: «Пойду узнаю…», страж убывал вглубь территории и, вернувшись к вам через битый час, уточнял: «Его превосходительство председатель, мистер Абэбикива интересуется, как вас зовут». Услыхав же ваше имя, уходил опять. Докладывать. Еще часа на два уходил. При этом совершенно никто в тот момент не мешал вам поднять шлагбаум самостоятельно и проехать ровно туда и затем, куда и зачем вы приехали. А вернувшийся часа через три страж посчитал бы, что вас и вовсе не было, и вновь убыл бы в страну грез, покрепче сжав веревку в руках.

Но и по-другому бывало. Выспавшийся и будучи в добром расположении духа, милостивый в тот момент стражник впускал и выпускал любого, кто бы в это время у его шлагбаума ни оказался.