Саня замер, и печати над его головой налились силой. Взор рубежника обратился к Моровому, который шумно задышал и закусил губу, будто юный девственник, впервые увидевший красивую раздетую женщину. И только затем Саня обвел глазами остальных рубежников, не сразу определив, где находится Компас. Потому что тот лежал на земле, хрипя и держась за горло.

Судя по фонтану вырывающейся крови, никаких шансов у него не было. Компас пытался хистом закрыть рану, вот только та оказалась слишком серьезной. И теперь счет шел на секунды.

Печатник увидел огромного ворона с окровавленными перьями, мелькающего среди веток. И тут же в него полетели полупрозрачные стрелы, оставляющие на деревьях белый иней. Саня даже не стал кричать Асе, чтобы она прекратила. Ведь могла убить Пентти. К тому же ворон, пусть и тяжело взмахивая крыльями, довольно скоро растворился в листве.

Саня знал: Врановой не вернется. Он исполнил ровно то, что и задумывал. Лишил всех рубежников воеводы возможности найти его, используя обманку.

Однако все мысли унеслись прочь, когда истекающий кровью Компас стал извиваться на земле, подобно ужу, которого бросили на сковородку. Впрочем, любое сравнение меркло перед реальностью.

Каждый рубежник знал, что нет ничего страшнее, чем оставленный в умирающем теле хист. Промысел заставит испытать такую боль, которой можно лишь пугать врагов. И единственной мысль, терзающей тебя, будет как избавиться от хиста.

Если рубежник умирает от болезни или наложенного проклятия, то боль будет не такой сильной, хотя вполне ощутимой. И чем ближе конец, тем явственнее станут ощущаться страдания.

К сожалению, рубежники не взяли с собой кандидата на промысел из какой-нибудь богатой дворянской семьи. Потому что они были жестоки и расчетливы. И готовы к тому, чтобы Врановой, мучимый болью и ужасом, рассказал им все про свои возможные секреты, про спрятанные артефакты и прочие нужные вещи.

Теперь же собственное коварство обернулось против них. Капилляры в глазах Компаса полопались; несмотря на открытую рану, вены вздулись; из ушей и носа потекла кровь; ногти растрескались и посерели. Тело не справлялось с возросшим на него давлением.

Смотреть на рубежника было больно. Единственным, кто не мог отвести взгляда, оказался Моровой. Он смотрел на погибающего товарища с вожделением маньяка, который прижал свою жертву к стене.

Печатник сплюнул еще раз. Ему было мерзко от того, что он собирался сделать. Однако поступить по совести или благородно казалось даже не глупостью, а скорее никому не нужной блажью.

Он склонился над Компасом, так, чтобы несчастный зафиксировал его в фокусе своего внимания. Легонько дотронулся и произнес:

— Скажи, где твой схрон, и обретешь быструю смерть. Мы поможем, Компас, скажи.

При жизни этот коренастый крепыш был упертым мужиком. Не существовало силы, которая бы поколебала волю Компаса. Кроме хиста. Промысел всегда все расставлял по своим местам. Обретая великую силу, люди понимали настоящую цену дружбе, словам, поступкам.

Потому теперь у Компаса не было другого варианта. Все его мысли свелись к тому, чтобы поскорее покончить с этими невероятными мучениями. Смерть, о которой он раньше думал как о чем-то странном, представала подарком в яркой обертке. Самым желанным, чего можно хотеть в этой глупой и несчастной жизни.

И Компас рассказал. Все, за несколько секунд, коротких для Сани и невероятно длинных для умирающего. Он тараторил так быстро, как только мог.

Компас и не думал обманывать. Ради чего? Выгода, желание напакостить, злость, обида — все стерла из сознания боль. Отныне внутри рубежника существовала лишь она.

Печатник слушал внимательно, стараясь абстрагироваться от разрушающейся на глазах оболочки товарища. А когда Компас закончил, просто встал и отошел.