— Рассказывай, — не сказал, почти приказал Илия. — Подробно.

Забавно, но еще час назад я опасался этого разговора. А теперь вдруг понял, что ничего он мне не сделает. Хотел бы, уже сделал. Значит, со мной будут пытаться договариваться. Интересно о чем? С меня вроде и взять нечего. Хотя погоди-ка, я же теперь ведун. Пусть, наверное, самый молодой и непутевый, но все же.

— Мне эта школа сразу не понравилась. Но там вариантов особо не было. Другая находилась через два квартала, эта же почти в соседнем дворе. Я не говорю, про обшарпанные стены и крышу с битым шифером…

— Ты сейчас про что? — растерялся Илия.

— Про жизнь свою, как и просили, подробно. Или с садика начать?

— Ты мне тут паясничать вздумал⁈

Илия не просто рассердился. Он вскочил на ноги, ударив кулаками по столу. И все, кто находился в кабаке и искоса смотрели на нас, вздрогнули. Нет, звука у них по-прежнему не было, а вот картинка, что называется, испугала.

Я почувствовал, как на плечи лег тяжелый груз. Придавил кощей хистом, ничего не скажешь. Никакому ивашке бы не справиться. А вот ведун, пусть и в самом начале пути, выдержал. Даже через какое-то время смог подняться на ноги и смело посмотреть в глаза Илие. Хоть и получилось это снизу вверх.

— А не надо со мной, как с псом шелудивым разговаривать. Я пусть человек и новгородский, но вольный! Налог плачу, на дела твои воеводские пришел, хотя в дружине не состою, да чуть не умер!

Бывает, что ты ляпнешь что-то, а потом думаешь — зачем, почему? У меня это ощущение появилось примерно на середине отповеди. Даже внутренний голос начал не говорить, чтобы я остановился, а орать. Куда уж там! Меня трудно вывести из себя. Но если уж получилось, то как в том фильме для взрослых с кучей негров. В смысле, держите меня семеро.

К тому же, что за слова? «Шелудивый», «вольный»? Я их сроду не употреблял? Нет, где-то слышал очень давно. Неужто хист расшалился? Блин, вот опять — «неужто». Что за кринж, как говорит прогрессивная молодежь?

— А тебя никто не ругает и не отчитывает, — все так же зло ответил Илия, не думая убирать хист. — Пока лишь спрашивает.

И вот тут как-то силы стоять на ногах закончились. Я плюхнулся на лавку, почувствовав свою слабость. Куда полез⁈ Просто создалось ощущение, что я навороченная машина, и в какой-то момент вдруг включилась автоматика. Лучше бы, конечно, АБС.

— Еще раз упрекнешь меня в чем-то незаслуженно, я тебе такую службу придумаю, что сам рад не будешь. Я это могу, поверь. Что до отваги твоей, наслышан, даже князю доложил с письмом. А он вон чего распорядился…

Воевода вытащил со Слова три мешочка, которые приятно звякнули, упав на стол. Мне даже трогать их не пришлось, что понять, в каждом по две сотне монет. Внушительно!

— Так что, вольный человек, все еще недоволен своим воеводой?

— Нет, — мне от стыда хотелось сползти под стол.

Вообще не знаю, что на меня нашло. Интересно, есть у рубежников такая психологическая болезнь — помутнение хиста? Если нет, то можно ее называть в мою честь. Болезнь Зорина — звучит!

Хотя, конечно, едва ли речь в письме князю шла именно обо мне. Скорее всего, обо всех рубежниках, которые отличились. Вот и решили выдать за каждого убитого бэккахеста по двести монет лунного серебра. Это же сколько казна с одной лошадки выручила? Вряд ли они в убыток себе деньги выдали.

Если честно, я ощущал себя примерно так же, как в тот раз, когда на меня свалились миллионы от Тихомировой. В полном недоумении. Чего с этими деньгами делать?

— А теперь давай еще раз, что там произошло с Врановым?

Ну я и рассказал. Тем более, особо скрывать все равно нечего было.