То происшествие в квартире Нейла действительно нас сблизило.

— Я понимаю, что был не прав. Это оказалось почти  насилием. Прости!— Он заплакал.

— Все в порядке,— успокоил я его. Втайне я стремился к отмщению, но в то же время нуждался в его обществе.

Победило второе.

Букмен дарил мне внимание. Мы с ним подолгу гуляли, разговаривая о самых разных вещах. Например, о том, какими ужасными были монашки в католической школе, где он учился, или о том, что, когда сосешь член партнера, надо обязательно губами прикрывать зубы. А потом отправлялись в сарай за домом и баловались там, наверху, на его старом матрасе.

Сидя в школе, среди всех этих до ужаса нормальных, старательно пишущих шпаргалки детей, я мог думать только о Букмене. О том, как я его буду целовать, гладить; о том, как услышу его слова:

— Господи, да ты превращаешься для меня в целый мир.

Как я мог просто послушно сидеть там, пришпиливая к лабораторному лотку бабочкины крылышки или старательно зазубривая предложные обороты? Когда в раздевалке другие мальчики, отпирая и запирая свои шкафы, обсуждая прошедшие выходные, рассказывали о том, как они играли в футбол, — что я мог сказать?

— О, я прекрасно провел время! Мой друг, которому тридцать три года, сказал, что было бы здорово упаковать мою сперму, как мороженое, чтобы есть ее весь день.

Кроме Хоуп и Натали один лишь Букмен согревал меня вниманием и душевным теплом. Мама этого не делала. Я ей был нужен лишь дня того» чтобы вставить в пишущую машинку новую ленту или постоять возле проигрывателя, чтобы повторить нужную песню.

А отец даже не отвечал на мои звонки, если платить за них предстояло ему.

Стоя возле окна и бесцельно колупая подоконник, я вдруг увидел, как перед домом остановился незнакомый фургон. Мотор заглушили, однако из машины никто не вышел. Прошло несколько минут, а потом со стороны пассажира открылось окно, оттуда вылетел надутый гелием розовый воздушный шар и стремительно взмыл вверх. Я задумался, где он взял гелий и есть ли там еще.

Доктор явился к пациенту на дом.

Мама позвала меня вниз, и мы с доктором Финчем обменялись рукопожатием.

— У вас слишком независимый нрав, молодой человек, — заметил он.

— Так оно и есть, — вставила мать.

— Ты готов? — спросил он.

— Готов к чему?

Он откашлялся и потер руки.

— Нам предстоит небольшая поездка. Нужно кое-что позаимствовать у одного друга, чтобы этот план сработал.

В машине мы сможем обсудить конкретно, что будем делать.

Мама, обернувшись, смотрела на свою машинку, словно та не хотела ее отпускать. Я понимал, что ей трудно расстаться со стихами даже на пять минут.

— Тебе придется поехать с нами, — развеял ее сомнения доктор.

Мама выглядела встревоженной, словно у нее только что нашли болезнь, которая помешает ей снова и снова говорить о себе самой. Она явно колебалась. Потом наконец собралась с духом:

— Хорошо. Мне только нужно взять сумку.

Финч вел машину, мама сидела рядом с ним, а я сзади, прижавшись головой к окну. Я уже начал сомневаться, стоило ли соглашаться на эту авантюру. Как только мы выехали из Амхерста и свернули на шоссе, мама открыла сумку и начала в ней копаться. Наконец вытащила несколько отпечатанных страниц, разложила их на коленях, откашлялась и повернулась к доктору:

— Хотите послушать кое-что из той новой поэмы, над которой я сейчас работаю?

Он кивнул:

— Конечно, Дейрдре. Если тебе приятно будет мне почитать.

— А можно, я закурю? — спросила мать, засунув в рот сигарету и уже поднося к ней зажигалку.

— Разумеется.

— Спасибо, — ответила она почти игриво.