Кевин сказал, что он сидит здесь, потому что хотел покончить счеты с жизнью.

— Правда? — удивился я.

Он кивнул.

— Почему?

— Потому что жизнь — дерьмо, — объяснил Кевин. — Родители заставляли меня ходить в школу, которую я ненавидел. Заставили жениться девушке, которую я не люблю. Такое чувство, что вся моя жизнь, в девятнадцать лет, уже расписана и разложена по полочкам. Она мне попросту опротивела. Все опротивело. Понимаешь?

Все к черту.

— И ты хочешь умереть? — спросил я.

Он подумал.

— Сейчас, в данную минуту, — нет.

Потом спросил:

— А ты из-за чего сюда попал?

Мне стало стыдно. Он казался таким откровенным, а я не имел права сказать ему правду. Поэтому я коротко произнес:

— Школа. Ненавижу школу.

— Восьмой класс, что-нибудь в этом роде?

— Седьмой. Я два года сидел в третьем.

— Черт возьми, не так плохо. Только начало старших классов. Совсем плохо не может быть.

Я хотел рассказать о безупречной девчонке Косби, но вдруг понял, что это недостаточный повод, чтобы угодить в психбольницу. Хотел рассказать о Нейле Букмене, о том, как я его люблю, как хочу быть все время с ним рядом, а школа лишь стоит на дороге. Хотел рассказать, как у мамы съезжает крыша и я постоянно за нее волнуюсь. Хотел сказать, что попал сюда вроде как на каникулы. Только я не имел права рассказывать о том, как сюда попал. Это была тайна.

Следующие несколько дней мне пришлось лгать, сохраняя секрет. Во время сеансов групповой терапии, когда мне надо было осознать свои суицидальные наклонности, я старался изо всех сил.

— Ненавижу свою жизнь, — говорил я. Или: — Я просто хотел побыстрее со всем покончить.

Я изо всех сил пытался вспомнить, что в таких случаях говорят в кино. Старался изобразить Мартина Хьюита из «Бесконечной любви» — после того, как тот от полноты чувства сжег дом Брук Шилдз. Вместо того чтобы впасть в депрессию в палате сумасшедшего дома, я вдохновенно играл роль, возможно, приближаясь к получению  «Оскара».

Мне не хватало Букмена. Я очень по нему скучал. Мне не разрешали звонить, а все случившееся произошло так стремительно, что он наверняка страшно обо мне волновался.

Я представлял, как он приходит к больнице и стоит под окнами, пытаясь докричаться.

Я так по нему скучал, что ощущение потери оказывалось физическим; оно охватывало все тело, словно мне не хватало руки или ноги. Мне становилось плохо, даже тошнило.

Он больше не был со мной грубым, как в тот самый первый раз, когда мы «делали это». Нет, сейчас он был ласковым, нежным, неторопливым. Он признался, что влюбился в меня, потому что я божественный, а он сразу этого не понял. Сказал, что я стал для него всем, смыслом его жизни.

Я еще никогда и ни для кого столько не значил.

Когда я наконец собрался с духом и признался матери в своих отношениях с Букменом, она страшно обрадовалась.

— Я очень, очень ценю этого молодого человека, — ответила мать, глядя куда-то в пространство, поверх моего левого плеча. — Он всегда очень поддерживал и меня, и мое творчество.

— Так, значит, это тебя не шокирует? — удивился я.

Меня волновало, что моя связь с мужчиной в два раза старше меня окажется еще одной причиной для ее депрессий.

— Послушай, Огюстен, — начала мать, — мне вовсе не хочется, чтобы ты так же страдал от комплексов, как пришлось страдать мне — с самого детства. Я просто знаю... — она закурила сигарету, — как трудно найти себя. Знаешь, иногда я жалею, что меня воспитывала мать, не похожая на меня. Тебе просто повезло, что я проделала такую огромную эмоциональную работу. И поэтому я так счастлива тебя поддержать.