Может быть, какой-то высокий смысл заключается в том, что в голове стоит звон, болит спина и трудно и больно глотать? Или в том, что она не в состоянии довести до конца простейших дел? А какой смысл в том, что она точно помнит, что спрятала телефонную книжку в ящик столика, а теперь ее нет? В какой из этих вещей заключен сокровенный смысл? И как смеет тот, кто не помнит самого себя, утверждать, что он вообще что-то помнит?

— Где моя телефонная книжка? — спросила она, как только Майкл положил трубку. «Он обиделся, — поняла она, стараясь не смотреть ему в глаза. — Он не может понять, зачем я звонила доктору Мелоффу. Что я могу ему на это сказать, если сама ничего не понимаю?» — Она была здесь. — В подтверждение своих слов она выдвинула верхний ящик ночного столика. — А теперь ее нет.

— Я не знаю, где она, — просто ответил он.

— Она была здесь, когда я вернулась из больницы.

Зачем она настаивает? Зачем поднимать шум из-за вещи, в которой находится нечто несуществующее? Из-за того, что лучшая оборона — это нападение. Потому что этот скандал избавил ее от необходимости объяснять свой звонок доктору Мелоффу?

— Значит, она и сейчас здесь, — услышала она.

— Нет, ее здесь нет. Посмотри сам!

— Я не буду смотреть. Если ты говоришь, что ее нет, значит, ее действительно нет. Я верю тебе.

Джейн поняла, что́ он хотел сказать. «Если я сказал тебе, что доктор Мелофф прописал таблетки, не смей сомневаться в этом. И не мечтай, что сможешь уличить меня во лжи». Это распалило ее гнев.

— Значит, это Паула убрала ее, — кричала она, мечась по комнате взад и вперед.

— Зачем она стала бы это делать?

— Я не знаю. Но на прошлой неделе книжка была здесь, а теперь ее нет. Значит, кто-то ее убрал.

— В понедельник я спрошу Паулу, — сказал он. Майкл был явно расстроен ее поведением, но держал себя в руках и сохранял спокойствие. — Я не могу, правда, понять, зачем тебе телефонная книжка?

— Может быть, я хочу позвонить своим друзьям, — выпалила она, сама поразившись неразумности своих слов. — Может быть, я хочу по кусочкам собрать заново свою жизнь. Я устала каждый день сидеть взаперти под надзором этой нацистки…

— Паула нацистка? Боже, она что-нибудь натворила?

— Ничего! — закричала Джейн.

Остатки благоразумия улетучились. Из ее рта вырвался мощный вихрь слов, как будто они, как сама Джейн, очень долго просидели под замком, а теперь какая-то дьявольская сила выпустила их на свободу.

— Она все делает правильно. Идеально правильно. Она как машина, будь она проклята! Она наблюдает за мной, как Старший Брат. Без ее ведома я даже в туалет не могу сходить. Она не подпускает меня к телефону. Она говорит моим друзьям, что меня нет дома, что я уехала. Почему она не дает мне поговорить с моими друзьями?

— И что ты собираешься им сказать? — спросил он печально. — Ты что, в самом деле хочешь, чтобы твои друзья увидели тебя такой?

— А зачем вообще существуют друзья? — Она требовала ответа.

Краска медленно сошла с лица Майкла, словно на экран цветного телевизора накинули серую вуаль. Он сел на кровать и спрятал лицо в ладонях.

— Это моя вина. Это я велел Пауле, чтобы она не пускала тебя к телефону. Я думал, что этим смогу уберечь тебя от ненужных стрессовых ситуаций. Я думал, что чем меньше народу будет знать, что произошло с тобой, тем будет лучше.