– Благодарю тебя.

Вместе они вышли на внутренний двор, где стоял на привязи Сиам. Исмаил уже оседлал своего Джангли. Сиам храпел и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Ровена взобралась на ступеньки и держала поводья, пока Тарквин оседлывал Сиама. Она не сразу отпустила поводья, а подождала, пока Тарквин приторочил мешок к луке седла. Голова Ровены была наклонена, она испытывала легкую дрожь на холодном воздухе. Тарквин, сидя в седле, смотрел на нее и чувствовал, что читает ее мысли. Он знал, что Ровена думает о том, найдется ли у него время, чтобы написать ей письмо, и удастся ли ей снова свидеться с ним. О Боже, а ему ведь нечего ей сказать, и обещать он ей ничего не может.

Ровена вопросительно посмотрела в напряжённое лицо Тарквина. Их взгляды встретились и никто из них не опускал глаза. Тарквин нагнулся в седле и поцеловал ее. Он ощутил, что этот поцелуй заставил ее вздрогнуть всем телом, она напряглась, а губы у нее были теплыми и нежными. О, от ее поцелуев можно сойти с ума!

Внезапно Тарквин выпрямился и хлестнул лошадь. Пустив ее в галоп, он выехал на длинную, затененную деревьями аллею. Исмаил следовал за ним.

Вслушиваясь в стук копыт по твердой земле, Тарквин вспомнил о письмах, которые он положил в карман своего плаща. От предвкушения встречи с Джейми у Тарквина поднялось настроение. Если бы не это радостное чувство, его прощание с Ровеной было бы для него более мучительным.

Глава 12

Громоздкий экипаж, набитый чемоданами, выехал ранним августовским утром 1814 года из Шартро в Париж. Лето было в самом разгаре, а возвращаться обратно предстояло осенью, может быть, даже зимой.

Взор тети Софи был обращен на часовню, каменный шпиль которой выделялся на фоне деревьев.

– Я благодарна Ровене и Жюсси за то, что они не стали хоронить Феликса в униформе. Он всегда так интересно смотрелся в своем воскресном костюме.

Она приложила к глазам батистовый платок и быстро оглянулась вокруг. Но другие пассажиры в карете были заняты своими собственными мыслями и не заметили ее душевного состояния. Жюстина устроилась рядом со своей матерью и любовалась розами в саду. Напротив нее, высунув голову в окно, сидела Ровена. Ее волосы с красноватым отливом были взлохмачены ветром. Она смотрела в ту сторону, где находились виноградники, различала тяжелые гроздья, свисавшие из-под сине-зеленой листвы, и думала о том, что урожай в этом году созреет рано и что ей нужно вернуться вовремя, чтобы помочь Симону. Если тетя Софи не захочет уехать из Парижа, она вынуждена будет возвратиться одна.

Люди, обладавшие титулами и чинами, не вызывали у Ровены ни зависти, ни восхищения. Она не проявляла заинтересованности и в том, чтобы подцепить себе в Париже подходящего жениха, и даже чуть было не высмеяла тетю Софи, когда та предложила ей попытать свое счастье. Но смеяться над бедной тетушкой было бы непорядочно: она побледнела, сморщилась и упала духом с тех пор, как похоронила Феликса.

В Париж Ровена согласилась отправиться единственно ради тети Софи, хотя еще на прошлой неделе она не могла решить окончательно, ехать ей или не ехать. Но когда несколько дней назад она получила неожиданное и полное тревоги письмо от Мадлон, решение созрело быстро.

– Я знаю, что ты намерена, по-видимому, остаться в Шартро, – писала Мадлон, – так как приближается пора сбора урожая, а также потому, что городская жизнь тебе вовсе не нравится. Но ты должна приехать, Ровена, прошу тебя. Случилось кое-что, чем я не могу поделиться ни с Жюстиной, ни с маман. Мне срочно нужна твоя помощь. Пожалуйста, согласись приехать!»

Последнее предложение было подчеркнуто с таким нажимом, что порвалась бумага. Ровена спрятала письмо и никому ни словом не обмолвилась о его содержании.