— Два часа, — отозвался один из них. — Мы уже приехали.

— А куда приехали? — спросил я.

Кавказцы внизу переглянулись, дружно цокнули языками, и один сказал:

— Одевайся, пошли на платформу, надо место освободить. Проводник волноваться будет. Постели сдать нужно.

Я посмотрел под себя, — постельного белья на сбившемся в комок матрасе и наволочки на плоской подушке со штампом МПС, не было. Но возражать и спорить было бессмысленно, нужно было понять происходящее.

Мы встали и гуськом вышли на платформу. Там нас уже терпеливо поджидали двое в камуфляже.

— Ну, до свидания, — протянул мне на прощание руку один из моих не по кавказки молчаливых спутников.

— Куда это вы меня привезли? И как я обратно уеду? — спросил я, хватая его в отчаянии за рукав. — Когда поезд на Москву?

— Через два года будет твой поезд на Москву, — развел руками мой спутник и зачем-то щелкнул языком.

— Как так через два года?! Что же я тут буду делать два года?! — в ужасе прокричал я, понимая, что случилось что-то неприятное.

— Воевать, — ответил он кратко. — Вот они тебя проводят.

Он указал на камуфляжных и повернулся спиной, ему было скучно разговаривать со мной, он наверняка спешил домой.

— Но я не хочу воевать! — заорал я, уже догадываясь, что со мной произошло что-то ужасное, что я основательно вляпался в пренеприятную историю.

— А мы что, по-твоему, мы очень хотим воевать? — спросили меня дружным хором все, кто был на платформе.

— И потом, ты обещал, Костя Голубев. Ты контракт на два года подписал, — сказал ещё один из ехавших со мной кавказцев.

И он показал мне контракт, скрепленный моей подписью, в котором я соглашался добровольно воевать два года в армии республики Армения. Что мне оставалось делать?

Они были правы. Мой поезд на Москву отправлялся только через два года. Мне дали автомат, и два года я отвоевал против азербайджанцев. Потом, когда я уже собирался ехать домой и считал дни, меня взяли в плен азербайджанцы, и я ещё год воевал против армян, иначе бы меня расстреляли.

Потом я убежал, но на этот раз меня поймали армяне, и мне пришлось ещё год воевать, на этот раз опять против азербайджанцев…

Потом я встретил одного из тех армян, которые привезли меня сюда, предварительно напоив меня и подписав со мной контракт.

Я спросил его, когда, черт возьми, закончится эта гребаная война. Он посмотрел на меня, раздвинув брови, и ответил:

— В Нагорном Карабахе, брат, война — это не война, это — образ жизни. Здесь война никогда не кончится. А ты, ара, почему ещё домой до сих пор не уехал?

Я ему все рассказал, и он отвез меня в аэропорт, мне даже дали на дорогу приличные деньги, которые я заработал войной. И я улетел в Москву.

В Москве в целом все было так же, как и прежде, только зареставрировали её в тупом усердии так, что порой казалось, что я в чужом городе, или в наспех выкрашенной потемкинской деревне. Устроиться по специальности за это время стало ещё труднее, да и заработков моя специальность не сулила, надо было пораньше суетиться, а теперь что рыпаться — только и есть у меня за душой, что диплом в кармане.

Вот и получается по всем обстоятельствам так, словно я, в свои тридцать с хвостиком лет, только что из института выскочил: ни стажа работы, ничего. Войну мне в трудовую книжку не записали.

Так ещё кадровики посмотрят в мою голую, как пустыня Сахара, трудовую книжку, в которой кроме службы в армии да работы вышибалой ничего не записано, да по нашим бесшабашным временам рыночных отношений решат, что диплом я купил по случаю, в каком-то из переходов московского метрополитена.