Кипя от досады, я резко обернулся.

– Fuego! – прорычал я.

Переполнявшие меня напряжение и ярость сорвались с конца жезла струей ослепительного алого огня. Она ударила в металлический мусорный контейнер у входа в дом Марконе и… ну, сказать, что она испарила его, было бы с моей стороны гнусным, беспочвенным бахвальством. С этим даже у меня возникли бы проблемы. Однако она разнесла эту штуку к чертовой матери, превратив ее в фонтан расплавленного металла и пропахав в тротуаре борозду глубиной в два фута и длиной в хороший гроб. Осколки раскаленного бетона и расплавленные брызги забарабанили по фасаду, разбив несколько стекол, оставив отметины на каменной облицовке и подпалив несколько деревянных ставней. Окна дребезжали, наверное, в радиусе квартала от «Барханного Салона», а ближний уличный фонарь разлетелся, осыпав улицу градом осколков. Завывало с полдюжины автомобильных сигнализаций.

Я повернулся обратно к Молли и увидел, что она смотрит на меня, разинув рот. Моя тень в свете изуродованного фонаря выросла и упала ей на лицо.

– Я. Не. Йода, – прорычал я.

Я сдернул с левой руки перчатку и поднял ладонь с растопыренными пальцами. Вид у нее теперь, конечно, не такой жуткий, как пару лет назад, но и этого достаточно, чтобы произвести впечатление на девятнадцатилетнюю девицу.

– Это тебе не кино, черт подери. Облажайся здесь – и ты не исчезнешь, оставив пустой плащ. И не останешься замороженной до состояния булыжника. И ты, Молли, давно бы могла это уже понять.

Вид она имела изрядно потрясенный. То есть, бывает, я чертыхаюсь время от времени, но совсем уж воли языку не даю – по крайней мере, при Майкле или его семье. Не думаю, чтобы Господь Бог так уж переживал из-за моего сквернословия, но я достаточно обязан Майклу, чтобы уважать его нормы поведения и разговора. Как правило.

Блин, да весь смысл бранных слов в том, чтобы усиливать речь в тех местах, где простого смыслового значения слов недостаточно. А мне нужно было усилить, еще как усилить.

Зарычав еще раз, я стиснул левую руку в кулак, чуть подлил в него энергии моей злости, растопырил пальцы – и в воздухе над ладонью вдруг возник светящийся шарик. Небольшой – размером с десятицентовую монетку. Но яркостью он не уступал крошечному солнцу.

– Гарри, – вмешалась Мёрфи. Голос ее чуть дрожал. – У нас нет времени на это.

– Ты считаешь, что ты готова? – спросил я у Молли. – Что ж, докажи.

Я подул на шарик, он сорвался с моей руки и устремился в открытую дверь Жучка, в лицо Молли.

– Ч-что? – спросила она.

– Останови его, – ответил я ледяным тоном. – Если сможешь.

Она поперхнулась и подняла руку. Я увидел, как шевелятся ее губы – она пыталась сконцентрироваться по той методике, которой я ее учил.

Шарик подплывал все ближе.

– Ты бы поторопилась, – посоветовал я, даже не пытаясь скрыть злости и раздражения.

Лоб ее покрылся капельками пота. Шар замедлил движение, но не остановился.

– Его температура примерно двенадцать тысяч градусов, – сообщил я. – Песок спекается в стекло. Для кожи это тоже не слишком полезно.

Молли подняла левую руку и пробормотала заклинании, но воли ей явно недоставало, ибо все, чего она добилась – это пригоршни искорок.

– Нехорошие парни тебе и этого времени не дадут, – добавил я.

Молли зашипела – надо отдать должное девочке, она не сорвалась на визг – и вжалась в дальнюю стенку салона, пытаясь как можно дальше отодвинуться от огня. Она вскинула руку прикрыть глаза.

Мгновение я боролся с безумным импульсом дать огню гореть еще секунду.