— Роман! Тут тебе звонят. — Тина приоткрыла дверь в гостиную.

— Кто?

— Слаевич. Сказал, что у него звездный час намечается. Вот-вот грянет. Он Чудодею позвонил, а тот ушел куда-то. Слаевич тебя зовет. Срочно!

— Скажи, что сейчас! — пообещал Роман и кинулся со всех ног из дома.

Слаевич был единственным, о ком точно было известно, что он «обручен».

Из всех темногорских колдунов один Слаевич числился не самовластным колдуном, но лишь спонтанным. Бывали дни — и немало, — когда никакого колдовского дара у него не обнаруживалось. И жил он в такие дни, как все. Пил, как другие, ел, курил и на людей не смотрел ослепшим внутренним оком. В такие дни простой человек, без дара, мог легко его обмануть.

Но случались дни, когда он почитал себя самым могущественным колдуном в Темногорске. Тогда он излечивал не только насморк, лишай, волчью пасть, эпилепсию и сколиоз, но и слепые от рождения у него прозревали, глухие начинали слышать, потерявшие память вспоминали все до последней мелочи. В такие дни излечивалась лейкемия и раковые опухоли третьей и даже четвертой стадии распадались и исчезали без следа вместе с метастазами.

Но таких «звездных» дней в году набиралось у Слаевича от силы семь. И еще десятка три набиралось дней, когда чудесная сила шла «с мутью», — то были дни для излечения экземы и заикания. Но ради этих пяти или семи сумасшедших дней и жил Слаевич. А другие его не интересовали. Других он даже и помнить-то особо не хотел. То был временной мусор, шлак. Как в любой жизни, мусора всегда в избытке.

Прежде Слаевич учительствовал. То есть жил вроде как с целью, но мерзко. Работа раздражала, плата нищенская. Халтурить было стыдно, а хорошо работать — невмоготу. Пил Слаевич много, в долг занимал у кого попало — то есть кто даст. Раз по пьяни свалился в канаву и чуть не утоп. Хорошо, Роман Вернон проходил мимо и его из той канавы вытащил.

А на другой день случился у Слаевича впервые звездный час.

Весенний день, когда снизошло на него откровение, Слаевич запомнил поминутно. Вернее, не с самого утра — не яичницу подгорелую и кусок засохшего хлеба да спитой чай и не ругань с соседкой… Нет, это сберегать в памяти не стоило. А запомнил Слаевич все с того мига, как уселся он на подоконник, к раме спиной привалился и мир Божий стал обозревать. Солнце светило ярко и жарко по-летнему, а деревья вокруг стояли голые, и стыдно было почему-то на их наготу пялиться. Сад под окнами был перекопан — соседка готовилась пересаживать кусты и яблони. И черная жирная земля лежала как наре-занный ломтями хлеб и парила. И вот глядел учитель на приготовленную для дерева яму, и вдруг что-то ударило Слаевича под ребра. Соскочил с подоконника, кинулся к буфету, схватил две восковые свечи, сунул в карман и во двор побежал. Отчаянно щелкая умирающей зажигалкой, поджег свечи и в землю воткнул. Что он в те минуты, пока свечи горели, шептал, о чем молил, не запомнилось. Что-то губы болтали — на то они и даны человеку, чтобы вечно друг о дружку шлепать да воздух выдыхать. И, шепча только что придуманные заклинания, Слаевич стал втирать себе в бок влажную черную землю. И вдруг будто когтями у него заскребло внутри, будто там кто-то живой был и ворочался. В тот миг видел он себя насквозь — сосуды, залепленные холестериновыми бляшками, дряблые мышцы и, главное, — печень, уже совершенно ни на что не годную. Слаевич хватал пригоршнями сырую землю и втирал ее в кожу. Уже много времени спустя Слаевич понял, что в те минуты он себя от цирроза печени вылечил.

А на следующий день дар его пропал, чтобы вернуться только спустя два месяца.

И стал Слаевич жить от одного своего звездного часа до другого. Возвращение силы он чувствовал всякий раз за несколько дней — начинало его будто мотать из стороны в сторону, на месте не сиделось, и все влекло куда-то, а куда — неведомо.