О Яжеке Зита обмолвилась совсем кратко, что, мол, это младший сын какого-то старинного друга ее отца, взявшегося по его просьбе провожать соотечественницу в опасные края. Иными словами, он тоже был коренным ларуссцем, а потому, в ее понимании, надежным и верным данному батюшке слову. Про Большого Бугга и так все было ясно. За исключением того вопроса, где именно земля еще рожала подобных богатырей. Про Леха я и без того узнала достаточно, а потому не особенно вслушивалась. А вот грозный начальник, которого мне представился Шиксом (имя или кличка, не знаю), показался довольно любопытным экземпляром. Прежде всего тем, что чрезмерно разговорчиво и ненормально общительная ларусска ни-че-го-шеньки о нем не знала. Шикс и Шикс. Ведет караван, ведает всей охраной, хороший воин и… все. Действительно все: Зита не знала о нем ничего. И никто другой, как вскоре выяснилось, тоже. Кроме, разве что, Брегола, но он, если и был в курсе, кому доверил охрану своего товара, то мудро помалкивал.

Такая вот у меня подобралась странная компания.

Были, конечно, еще возницы: смешливый Янек, ворчун Зого, скрипучий, как древесный пенек, старик Шептун, неразлучная троица Вышибала, Сноб и Луга, обожающие подтрунивать друг над друг и всеми остальными, молчун Зира, скромняга Истор…

Я только успевала голову поворачивать, даже не пытаясь запомнить с первого раза или, тем более, остановить бесконечный поток имен и событий, а Зита все говорила и говорила. Говорила, пока крошила в котел зеленые овощи. Говорила, когда сноровисто резала мясо. Говорила, когда вытирала руки или снимала с огня закипевшую похлебку. Говорила, когда пробовала получившееся варево на вкус, когда бегала к ключу за водой, когда улыбалась, когда помогала управиться мужу с ранами. С непривычки у меня даже голова разболелась, хотя, надо признать, голосок у нее был приятный, звонкий, чистый, как горный ручеек. Улыбка мягкая и приятная. Глаза теплые и искристые, а руки — умелые и очень заботливые.

Велих терпеливо снес ее ласковое щебетание, мужественно выдержал утомительный и довольно болезненный процесс перевязки, в котором супруга, хоть и не понимала толком, но все равно очень старалась. Наконец, бережно высвободился, нежно поцеловал порозовевшую щеку говорливой красавицы и, незаметно переведя дух, отошел к собравшимся поодаль воинам, прихватив, заодно, и маленького сына.

Я снова присмотрелась к Луке, но в глаза не бросилась ни неестественная бледность, ни ненормальный блеск глаз, ни слишком длинные зубки, ни гибкие паучьи пальцы… самый обыкновенный мальчишка. Здоровый, крепенький, с круглыми от вечного удивления глазенками, озорной улыбкой, до краев полный сил и исконно детского любопытства. Может, худощав излишне, но никакой болезненности в нем не было. Волосы курчавые, пышные, кожа гладенькая и чистая. Ножки сильные и привыкшие к беганью босиком. Может, одежка немного запылилась, так не в том беда.

Когда он в третий раз пробегал мимо висящего над огнем котелка, Зита ловко поймала сына на руки и надолго позабыла про все остальное, что, признаться, меня сильно порадовало. Облегченно вздохнув, я тихонько отошла в сторону и, сочтя свой вклад в процесс готовки достаточным, без лишнего шума занялась раненым Воронцом.

— Что, тяжко с непривычки? — понимающе усмехнулся Лех, неловко привалившись к тележному колесу. — Ничего, скоро пройдет. Главное, не слушать и не вникать слишком сильно, а то одуреть можно. Велих-то давно освоился, да и остальные тоже… вот увидишь, завтра станет полегче.

Я покосилась сверху вниз на его усталое лицо, запахнутый в теплый плащ торс, из-под которого выглядывали голые пятки, и хмуро оборонила:

— Ты бы не сидел на земле.

— Боишься, застужусь?

— Нет.