«Хотя… почему бы и нет?»

14

Через пару дней я привыкла к походному ритму жизни: подъем чуть ли не с рассветом, быстрые сборы, легкий перекус, затем — утомительная тряска на до смерти надоевшей телеге, изредка прерывающаяся короткими привалами, потом — небольшая остановка, второй перекус остатками вчерашней трапезы, снова пыльная (или раскисшая — по обстоятельствам) дорога; наконец, вечерняя суета, разбивание лагеря на новом месте, обязательная готовка и недолгие посиделки у костра, за которыми наступал долгожданный отдых.

На меня все еще косились исподтишка, стараясь лишний раз не задевать и не трогать. Впрямую, конечно, ничего не говорили, но хватало и этих внимательных взглядов, чтобы ясно понимать причину такого отношения. Особенно болтуна Янека, у которого при моем приближении разом пропадала вся веселость и надолго сползала широкая улыбка с веснушчатого лица. В остальном было терпимо — меня никто не трогал, я тоже не слишком искала чужого общества. У костра перед сном никогда не сидела, в общих разговорах почти не участвовала, ни с кем задушевные беседы не вела, но зато без опаски уходила на реку, не боясь, что наткнусь на чью-нибудь любопытствующую и сальную физиономию в соседних кустах. Правда, в воду залезала исключительно в рубахе, но это была единственная неприятность, которая мне досаждала.

Караванщики, честно сказать, оказались народом достаточно общительным и, в общем-то, совсем не злым. Меня никто ни в чем не упрекал, не ругал и не корил. Я тихонько ела в сторонке, помогала Зите с немалым хозяйством, исправно занималась лошадьми, когда просили, но не стремилась вливаться в коллектив. Иными словами, причина моего самоотделения крылась вовсе не в том, что меня опасались или не доверяли, а в том, что я сама так пожелала. Мне просто предоставили свободу выбора. В чем довелось наглядно убедиться уже на третий день пути, когда на одном из привалов ко мне на колени бесцеремонно залез с каким-то насущным вопросом маленький Лука, но никто из присутствующих даже не обеспокоился. Даже Зита лишь улыбнулась и задорно подмигнула, а ее муж странно хмыкнул. Остальные и ухом не повели, что, признаться, здорово меня удивило.

Кстати, мальчишка оказалась на диво неугомонным и шустрым. Озорным, как и положено восьмилетнему сорванцу, но не гадким. Он охотно подражал старшим, обожал слушать всякие истории, без конца подбирал в лесу шишки, веточки и мокрых лягушек, а затем с детской непосредственностью совал взрослым под нос и громко интересовался «что» да «почему». В отличие от многих, я терпеливо объясняла и не гнала маленького проныру, за что довольно скоро удостоилась обожающего взгляда и шумной компании на долгие вечера — кажется, Лука признал меня «хорошей тетей», потому что с некоторых пор на привалах приставала только ко мне одной. И совершенно не боялся схватить за руку и тащить куда-нибудь в чащу, чтобы показать очередную диковину.

Брегол при виде моего обреченного лица тихо посмеивался про себя, старожилы снисходительно кивали вслед, оставленные в покое родители благосклонно улыбались, а я до позднего вечера отдувалась за них за всех, занимая этого любопытного крольчонка всем, чем могла. Показывала деревья, говорила про травы, ловила бабочек и рогатых жуков, при виде которых пацан просто визжал от счастья. Безропотно водила его к реке и вообще, совершенно неожиданно оказалась в роли заботливой няни.

И только поздним вечером, когда Лука начинал засыпать на ходу, у меня оставалось немного времени, чтобы заняться собой и бедром Леха.

Кстати, последний уже на третий день попытался самостоятельно встать. И довольно успешно сумел сделать несколько неуверенных шагов, что вызвало на его жестком лице удовлетворенную усмешку, а на моем — негодующую гримасу.