Ника рассмеялась и пошла к двери. Страх немного ее отпустил.

Когда брала тетрадку, думала: «Ну, опять попрет». Всякое дерьмо. Из моего мозга. Буду жаловаться, как было тяжело вливаться в рутину, как я оказалась не готова видеть расчлененку и особенно – слушать признательные показания тех, кто ну вот совсем, ни хера не раскаивается. Сыновей, убивающих старых родителей за квартиры. Жен, травящих мужей. Дикие совершенно штуки вроде пацана-десятилетки, который выкинул с балкона новорожденную сестренку – к маме ревновал. Были, конечно, и нетривиальные дела вроде тяжких телесных, которые нанесли друг другу два актера прям на репетиции «Трех мушкетеров» в театре и жуткий совершенно случай, когда врача-хирурга дошантажировали до убийства пациента – муниципального депутата. Но в основном семейная, бытовая, дружеская грязь. Марающая все на свете, выматывающая и заставляющая сомневаться, с хера ли я вообще пошла на эту работу. Человечество… если так, чисто посмотреть на дела, которые тащим мы с Алефом, в человечестве можно и разочароваться. Оно завистливое, мелочное, жадное, ревнивое, тупое. Пару раз я это даже высказала – когда были срывы. А срывы у меня были, серьезно, я рыдала как мразь, а Киса, Медянка и даже Шпендик меня успокаивали. Мы вообще быстро поладили, быстрее, чем я думала. Даже не знаю, как я прошла их проверку на прочность, но я прошла. Алеф… с Алефом посложнее. С другой стороны, от него я в предпоследнее свое рыдание услышала кое-что до хрена философское, но верное:

– Потерпите, Ника, – да, мы старомодно на «вы», хотя с остальными давно «тыкаем», – скоро вы сломаетесь.

– Сломаться плохо, – проныла я, решив не признаваться, что уже ощущаю себя ебаными руинами.

– Все мы однажды сломались и срослись, – тихо возразил он, и остальные вдруг закивали, как ученики буддийскому старцу, – каждый на своем деле.

Так примерно и вышло.

Вообще Алеф быстро начал казаться милым – местами. Да с первого дня, когда я влетела в кабинет с криком «Курсант Белорецкая прибыла!», а он молча вручил мне новенькую кружку с эмблемой МВД и коробку сливочной помадки. Собачки на его столе уже не было, но оказалось, что он правда коллекционер. У него две вышки, вторую он получил после тридцати – когда, как это сейчас говорится, «выгорел» в МУРе. Стал искусствоведом, специалистом как раз по декоративной керамике. Потом понял, что «дорога мента» (это шутка Шпендика) зовет назад, и вернулся, но к карьерным высотам больше не стремится, так, сидит рядовым опером и отмахивается от повышений. Ходят разные разговоры о том, где именно Алеф «выгорел», одна версия краше другой. Но пока это загадка. Мне он не открывается, хотя я хотела бы узнать его поближе. Очень.

Очень-очень.

Очень.

Блядь… ну уже ведь понятно, что я крупно так попала, правда?

Вляпалась. Как еще никогда.

Вот коза!

Сигарету она зажгла с фильтра – и тут же закашлялась от запаха, напоминающего жженый пластик. Вторую – уже правильно, но обожгла пальцы, зашипела, на глаза навернулись слезы. Раньше Ника не пробовала курить и сейчас не почувствовала облегчения. Ну разве что от мокрых соленых дорожек, побежавших наконец по щекам.

Она запретила себе реветь и продержалась несколько недель, несмотря ни на какую жесть. Втянулась, можно сказать, влилась в коллектив и ни разу не воспользовалась соблазнительным предложением дяди Влади спрятаться под стол. Пережила свое первое убийство при задержании. Переживала все матюки от следаков прокуратуры. Все угрозы друзей подозреваемых. Все «плохие дни» Алефа, когда он внезапно становился чернее тучи, переставал разговаривать с ней, зато начинал остервенело метаться по помещению, заглядывая через плечо каждому оперу по очереди и раздраженно подсказывая «очевидные» с его точки зрения рабочие ходы.