– Но мы живем, а законников нет. – Алеф посмотрел ей в глаза, повернув голову. Пепел с сигареты падал на мокрый асфальт. – В лучшем случае есть катарсис от гибели тех, кто хотя бы пытается.

Катарсис. Ну все. Точно.

– О черт, – только и сказала Ника, поймав себя на безумном и необъяснимом подростковом порыве – просто засосать его, так сделала бы Марти. Прямо сейчас. Вместо этого она опустила голову, закрыла лицо руками и стала тереть щеки, чтобы приливающая кровь выглядела менее внезапной. – Да. Да, точно.

– Вам нравились ее расследования? – спросил Алеф после недолгого молчания. – Мне тоже, пожалуй. Разбивали розовые очки, заставляли думать…

– А вы не похожи на человека в розовых очках, – не удержалась Ника.

– И все же перестройка на многих их нацепила, хотя вы, наверное, не совсем себе это представляете.

– Слишком юна, слишком глупа, – Ника постаралась сказать это с едкими нотками Марти, но помимо воли своей рассмеялась. Алеф посмотрел серьезно.

– Простите. – Он помедлил. – А если по теме… Ника, я вас понимаю. Очень хорошо понимаю. Это чувство беспомощности. Это осознание, что лично ты ни на что не можешь повлиять. И это… жжение. Оттого, что вмешаться очень хочется.

Ника кивнула. И они замолчали, думая каждый о своем.

Он понимал. Мне ли не знать? Все это время у нас правда было до хрена работы, но Алеф не переставал думать о делах, связанных с расчлененкой и шахматными фигурками. То добавлял что-то на свою стену, то убирал оттуда; вел досье по жертвам; плодил на столе книги по восточному антиквариату и почему-то по оккультизму. Когда он поделился некоторыми подробностями, думать стала и я. Но мне и сейчас сложнее прощупать закономерности, я не такая умная. Может, я бы и не пыталась, но эти изодранные тела, с которыми так перекликаются мои детские кошмары… уже не вестерн, а триллер. И я даже примерно понимаю, почему Алеф не может оставить это так. Ему все это кажется какой-то жестокой игрой, он боится – точнее, уверенно утверждает, – что скоро трупов станет больше. Есть в его реакции и что-то еще – на это намекал дядя Владя. Но вот туда меня точно не пускают. Интересно, пустят, если я смогу с ним замутить? С Алефом, Марти! С Алефом, не с твоим батей!

Шахматы вызывают больше всего вопросов: три старинные пешки из дорогого набора. Три человека стали фигурами на непонятной доске маньяка без лица и имени. Мне эта доска даже представляется: клетки черно-белые, буквы и цифры в золоте. Игроки расставляют фигуры – одну за другой, медленно, с паузами. Но вижу я только «черную» половину и тень «черного» игрока. «Белое» скрывает мрак. Может, и нет там ничего белого?

Первой убили Ларису Минину, довольно молодую женщину, сотрудницу цветочного магазина. Ее сначала загрызла какая-то тварь, потом тело бросили в реку. Обсидиановую пешку извлекли из горла. Что о Ларисе известно? Одинокая, ни родителей, ни мужа. Одевалась необычно, была обожаема клиентами, занималась танцами. Хозяйка сети «Имя Розы» звала ее Персефоной, убивалась из-за ее смерти: Лариса, по образованию биолог, выводила для сети какие-то до фига уникальные сорта цветов. «Ну, странненькая она была. Ну, молчаливая. Ну, с секретами. Я ничего о ней не знала, но она казалась таким солнышком, даже в своих готичных платьишках! А какой сорт роз мне подарила! Мир праху…»

Второй пешкой стал вот тот самый тип, которого мы нашли с Т.