Потому что все-таки оказалось, что всем плевать. В глобальном смысле – плевать.

Каждого – и Кису, и Шепендика, и Медянку, и Цыпу, и Лопоухого – устраивало его болото. А она так не могла.

Она не знала, сколько провела на скамье у здания. Что торчит здесь долго, она поняла, лишь ощутив, что руки закоченели, а по щекам бегут уже не слезы, а капли дождя. Все разошлись. Остались только дежурные, и наверняка они уже распивали чай с печеньем, вареньем и сгущенкой. Ника могла и дальше сидеть – хоть до утра. Она затянулась в последний раз, выбросила сигарету в урну и со вздохом откинулась на спинку скамьи, подняла голову к небу и дождю.

Она написала Марти, еще когда все узнала, но Марти, в общем-то, тоже оказалось плевать. «Жалко, да, пиздец, но я так и думала, что ее грохнут», – сказала она и побежала на пару. С Сашей и Асей Ника даже обсуждать ничего не стала: те не интересовались. Вот Макс… Макс бы понял. Макс бы матерился и орал, сказал бы, что это омерзительно, несправедливо и так нельзя, сказал бы, что… Но Макса и его большого сердца рядом не было. Дэн тоже сказал: «Жалко», не таким раздраженным тоном, как Марти, но еще хуже – беспомощно. А Левка с Крысом, как всегда… как они там говорят?.. рационализировали в духе «Ты же понимаешь, что расследование заглохнет, и быстро, ну или посадят – кто под руку попадется?» Ника понимала. Но почему-то оказалась не готова ни к этим словам, ни к словам коллег.

«Мы птицы не этого полета. Это все вообще не наша компетенция. Иди работай, у тебя там поножовщина на корпоративе, а с журналистами такими они сами».

И Ника пошла. Но справиться не могла до сих пор. Хотя и сама понимала про птиц.

Во внутренний двор кто-то вошел. Ника тупо наблюдала за этим высоким человеком, не узнавая его, – потому что видела сквозь пелену. Он заметил ее и вроде бы пошел навстречу. Она не шевельнулась.

– Вы?

Ника узнала Алефа, но даже промаргиваться не стала. Вяло приподняла левую руку, пошевелила пальцами в знак приветствия и почтения, на большее почтение была пока не способна. Остановившись рядом, Алеф наклонился и заглянул ей в лицо.

– Мне казалось, ваш рабочий день кончился, – звучало почти обеспокоенно. Удивительно, с чего вдруг?

– И ваш, – эхом отозвалась она, все-таки села попрямее и всмотрелась в мелкие морщины вокруг его глаз. В который раз отрешенно подумала: а ведь симпатичный, напоминает какого-то актера из-за неизменной трехдневной небритости, и синеватого отлива в черных волосах, и квадратно-мужественных черт. Инородно смотрится здесь, посреди двора ОВД, инородно смотрится рядом с другими операми, инородно… инородно живет с этой своей коллекцией фарфоровых пудельков. Интересно, знает ли он вообще, что случилось 7 октября, точнее, придал ли этому хоть какое-то значение?

– У вас нет зонта? – Алеф явно понял, что сама Ника разговор не продолжит.

– Есть.

– А почему вы плачете? – Он все-таки присел рядом.

– Так. Грустно.

Они замолчали – Ника была благодарна за это. Подняла дрожащую руку, запустила себе в волосы, пропустила пряди меж пальцев. Вспомнила школу – как пялилась на косичку-колосок Алины Остаповой. Вспомнила детские мысли: «У меня волосы намного лучше, я тоже хочу косу, нет, две, жалко, папа не умеет!» Вспомнила, как увидела ее – женщину с короткими, серыми и такими стильными волосами – и прочла первую пару хлестких статей о Чечне.