Сон был рваный, туда все время еще вплеталось что-то из жизни: то я узнавала, что Макса избили сослуживцы, то Марти вешалась, то Линку насиловал педофил в нашем подвале. А потом снова леса, лагеря, газовые камеры, офицер, убивавший пленных в полосатых робах или режущий кого-то под белесым светом ламп. Он убивал, а убивать не хотел. Резал – а тоже не хотел. Так странно. У него ни разу рука не дрогнула, а я все равно знала: не хочет. Я проснулась на мокрой от слез подушке. А офицер еще успел мне сказать: «Сила – только в сердце, смерть там же». Запомнилось. Вот только если бы я писала по сну рассказ, я бы не решилась их туда включить.

Были и другие сны, например про моряка, продавшего кому-то душу. Или тот, с сокровищами. Я не могу забыть, как взяла окровавленный золотой медальон, а он был горячий, скользкий, липкий… Пес его понюхал, ощерился, облизнулся… он быстро побежал, а я за ним, хотя больше всего мне хотелось бежать прочь. Таких снов много. Везде собака. Это чувство: вроде она меня не обидит, но жутко, жутко. Я даже звонила с этим на горячую линию психологической помощи. Мне легко подобрали объяснение: пес – это страх, который я не могу отпустить, но в котором до конца не признаюсь. За моего парня в армии. Вроде логично, просто: пей травяной чай, думай о хорошем и жди Макса, а там и сны пройдут. А все равно мне неуютно. Неуютно жить. Может, я зациклилась еще из-за того, что происходит вокруг, со всеми нами.

Это то, о чем я не сказала психологу. Но вдруг пес – это не страх за Макса? А страх за нашу дружбу, в которой мы все дальше? Страх за то, что меня все бросят? И почему я такая… не умею быть одна… только чьей-то тенью… нет. Так нельзя. Все же совсем наоборот. Все становится только лучше, Лева с Дэном и Марти вон как ко мне недавно примчались. После этого мне снова полегчало. И я решила как-то отблагодарить и их, и всех остальных, кого я не звала. Все-таки я их очень люблю.

Под потолком шлейфом плыл дым. Гремела музыка, стучали бильярдные шары. Казалось, тут какой-то праздник, и Асе удивительно приятно было вновь заглянуть в этот маленький странный мирок «Бараньего клыка», да еще и всех удивить.

– Ка-акие люди! – всплеснул руками Зиновий, глядя, как она и остальные приближаются к стойке. – Семерка! Целиком!

«Семерка»… Ася закусила губу, но быстро заставила себя улыбнуться. В конце концов, она сама это затеяла.

– Не хватает только Макса, – произнесла Марти. – Но это мы скоро исправим!

Макс не появлялся с Нового года, но вроде говорили, что это нормально. К такому, мол, тоже нужно привыкать, вот весной ребята вернутся на берег – слегка офигевшие (так предсказывал отец Макса), зато научившиеся ценить сушу еще больше. Он и сам уходил в трех-, четырехмесячные рейды когда-то. Говорил, тяжело, но терпимо, а Максу с его «мятущимися мозгами» даже на пользу.

– Не берет опять трубку, засранец, – сообщила Ника, встряхнув телефоном.

– Слушайте, а в тех морях русалки водятся? – спросил Лева. – Как бы он нашу Аську не…

– Лёв, ну я же лучше! – Удивительно, но пошутить получилось легко, и это она летом нервничала при одном взгляде Макса на Сашку? – Лучше русалок!

– Лучше, – отозвался Лева решительно. – Только вот сестру обижаешь!

– Вовсе нет, – тут настроение все же подпортилось, но Ася даже смогла засмеяться. Она правда простила Линку. В конце концов, маленькая. И сама переживает, а щенок в порядке. – Нет, я ее не обижаю, я ее воспитываю.

«Хотя это должна делать мама», – мелькнула досадливая мысль, но Ася промолчала.