Наташа не появлялась с февраля. Дэн бывал на кладбище у Флорентийского даже чаще, чем прежде, тайно надеясь поймать эту роковую красавицу-шутницу, но удача ни разу ему не улыбнулась. У него, конечно, не было планов, но как минимум хотелось показать ей законченную работу и еще раз спросить разрешения. Точно ли она не будет против стать могильной скульптурой? Вдруг она просто вежливая? Вдруг ей, как большинству знакомых девушек Дэна, льстит, что ее рисуют, пусть в такой ипостаси?

– Я чувствую, что мы еще встретимся, – сказал он. Это было правдой.

– A-a-aww, как романтично, – расплылся в улыбке Лева и ловко увернулся от ответного тычка в плечо. – Ну ладно тебе! Ладно! Я ж просто из любопытства интересуюсь. Ну и немного как твоя дуэнья!

Дуэнья! Дэн, вспомнивший было о том, что у него с собой термос кофе и сделавший небольшой глоток, шумно подавился. Все с тем же смехом Лева хлопнул его по спине. Запах сирени снова, особенно остро ударил в ноздри. И на какое-то время весна вдруг перестала казаться такой ужасной.

Ирония, но я встретил Наташу на следующий же день, в метро. Она шла далеко впереди и уже шагнула на эскалатор, в то время как я только пересекал станцию с выплюнутой поездом толпой. Но я сразу узнал ее по великолепной косе и красному платью; вместо сапожек были туфельки, но тоже белые. Я ускорился, стараясь пробить себе дорогу и догнать ее. Правда, хотелось хотя бы спросить: «Ты рассердилась? Поэтому больше не ходишь на наше кладбище?» Вопрос прямо жег изнутри. Все в последнее время так много друг на друга обижались, что я хотел хоть со своими обидами разобраться.

Но, похоже, запутал все только сильнее. Ведь встретил я не только Наташу.

Дэн наконец влетел на эскалатор и, провожаемый свирепыми возгласами, бросился наверх, за Наташей. Ее белые волосы маячили ступенях в двадцати, она не ехала, а шла, энергично и ловко, будто штурмуя горный пик. Фонари не золотили, а выбеливали ее – косу, обувь, кусочек спины в разрезе платья. Дэн был все ближе. Уже мог ее окликнуть. Но в этот момент случайно глянул на соседний эскалатор, движущийся вниз, и замер на полушаге. Там стояла Ася.

Она плакала, ссутулив плечи. Дэн несколько секунд пытался понять, не померещилось ли и что делать, – а потом развернулся и понесся вниз, снова провожаемый матерными репликами пассажиров. Дыхание сбилось, перед глазами быстро закружились мошки. Вот оно, значит, как – грести против течения, пусть даже эскалаторного. Особенно когда кто-то все время идет навстречу и мимо этого кого-то надо протискиваться. Странно, что пинка-то никто не дал: нахохленные люди, ехавшие кто с работы, кто с учебы, в основном напоминали потных, усталых, рассерженных голубей.

Дэн ухватил Асю за руку уже у поезда и скорее оттащил в сторону, в убежище начищенной бронзовой статуи. Она не сопротивлялась, похоже, вообще не понимая, что с ней делают и кто. Только когда поезд усвистел, мигнув на прощание задними огоньками, она словно очнулась и подняла недоуменный, мокрый взгляд.

– Дань? Что ты тут…

Не помнила: отсюда он может доехать домой. Стало жутковато.

– А ты? – тихо перебил он. – Вы же учитесь не здесь.

Хотя он прекрасно понимал: скорее всего, Асю привели воспоминания. На Белорусскую они ездили вместе еще в школе. Ася стояла на ступеньку выше Макса; остальные – вокруг. Галдели, смеялись, раздражали взрослых. Даже Крыс и Лева, хотя у них были машины, не брезговали такими поездками. Это было забавно, особенно поколесить по кольцу несколько раз, а потом вернуться и отправиться в «Бараний клык».

Ася молчала. Мечась по ней взглядом, Дэн только теперь заметил, что волосы у нее коротко, неаккуратно острижены. Нет. Не просто неаккуратно. Местами Ася порезала кожу, под светлыми клочьями проглядывали огромные кровавые язвы и царапины.