– Ась, Кирилл уехал во Францию, на стажировку. Если ты забыла.

«А ведь ты забыла. Хотя сама подписала ему книжку на прощание».

– Что? – удивилась подруга. – А, ой, точно, он говорил…

– Да. Уехал. А мы все вместе не попрощались, – продолжала Марти, испытывая внезапно какое-то мерзкое удовлетворение. – Ну, может, и к лучшему: меньше соплей.

– Все из-за меня… опять…

Этот ее дрожащий голосок и уловимые даже в устной речи многоточия. Марти спохватилась и дала себе мысленную оплеуху: да что она взбеленилась? Ася ни в чем не виновата, разве что в том, что мотала всем нервы в последние недели. Да и в этом не виновата, мотала она их прежде всего себе самой, и не потому, что ей так захотелось. Стоило бы поставить себя на ее место. Вряд ли Марти была бы приятным собеседником и… как там она сама приложила бедную Сашку? «Беспроблемным другом»?

– Если хочешь увидеться, – Марти постаралась смягчить интонацию, – встретимся в «Бараньем клыке», попьем вина. Если не хочешь туда, зажги дома свечи.

– Зачем? – удивилась Ася.

– Чтоб пробки на место встали, это же закон подлости! Ай! – Марти задел плечом лохматый парень с розовым зонтиком и проскользнул мимо. – Пока.

– Пока… – грустно откликнулась подруга и отключилась первой.

Она не придет в бар. Это было ясно.

Марти пошла быстрее. Мир вдруг показался невыносимо, нереалистично ярким. Может, так всегда бывает, когда от этого мира откалывается важный кусочек.

Когда голова забита чем-то, приносящим боль, мозг строит защитный барьер. Целую стену, и это не просто стена. Она в щупальцах, которые хватают все, что только может тебя отвлечь. Каждая деталь мира, звук, запах с особенной силой впечатываются в сознание. Все ради одного: отвлекись, отвлекись, ты ничего уже не исправишь. Все идет так, как идет. Так, как должно.

Вот красивый дом, Макс, смотри, его построил знаменитый купец для своей сестры и там, говорят, десять ванных комнат.

Вот идет тетенька в платье в слоника, и слоников на платье шестнадцать.

Вот малыш в зеленом в лужу прыгнул, а вот голубь, который похож на далматинца своим оперением.

Вот, вот, вот. А вот…

Рядом притормозил знакомый автомобиль, а из тонированного окна выглянул знакомый следователь. Марти готова была заплакать: не хватало только его, чтобы вечер стал еще поганее, поганым окончательно и бесповоротно. Кто, кто, черт возьми, над ней издевался? Какие злобные духи Вселенной? Даже рожи ректора поблизости не видать.

– Вы, – прохрипела она, вжимаясь в стену. Тщетно: сквозь кирпичи проходить Марти не умела.

Нелегко оказалось забыть, как они расстались в последний раз. Смутный стыд по-прежнему не давал покоя. Стыд был второй причиной поменьше лезть в «шахматное дело» в последние недели: так Марти удавалось избегать Рыкова. До сегодняшнего дня.

– Вечер добрый. – Он оглядел ее с головы до ног. – Прогуливаетесь? Или чего другое, учитывая, что это Тверская?

Он говорил как ни в чем не бывало, вполне мирно, пусть и пытался вернуть хотя бы одну из полученных у порога ОВД шпилек. Марти это устраивало: можно было тоже включить обычное острословие. Она дернула плечом, встретила взгляд и наконец отступила от стены.

– О, свежий юморок девяностых… Я дороговата. А вы, видимо, спешите с работы. – Это она почти пропела. – Хорошая машина, давно хочу сказать. А у папы «Лада», хотя под ним целый ОВД.

Рыков снисходительно улыбнулся. Наверное, ему и не такое говорили те, кто ему завидовал, или те, кого он бесил.