Марти вдруг со стоном склонила голову и прижалась лбом к ее лбу. Ника заглянула в бледное заострившееся лицо и прикусила губы. Так они замерли почти на целую минуту. И хотя все, кроме Алефа, были сейчас на местах, никто ничего не вякнул.

– Зачем ты пришла? – наконец выдавила Ника. – Я не вызывала.

Марти выпрямилась. Некоторое время она сосредоточенно рылась в сумочке. Наконец на стол перед Никой лег смятый глянцевый лист.

– Я кое-что нашла. Последнее подтверждение… теории. Возьми, хуже уже не будет.

Лист был из женского журнала, номер двухлетней давности. С верхнего фото красивый мужчина, облокотившись на спинку стула, глядел в кадр. Взгляд был томный, губы пухлые, руки тонкие. Ника взяла страничку. Кажется… она знала это лицо.

– Я не настаиваю, – ровно произнесла Марти. – Но вам лучше об этом знать. Почитай.

Ника пробежала глазами заголовок и поняла, что не ошиблась: она действительно видела это лицо и, конечно же, неоднократно слышала имя. Фред. Фредерик Самойлов. Он давал кому-то интервью.

«…Ф. (смеется): Нет, знаете, я не из тех, кто черпает идеи из сновидений. Я вообще нечасто вижу сны, особенно интересные. Чаще – повседневную ерунду или фантасмагорический бред с зелеными слониками. Хотя знаете, недавно мне кое-что примечательное все же приснились. Могу рассказать.

К.: Поделитесь! Это должно быть что-то выдающееся.

Ф.: Можно сказать и так. Сон напоминал сказку какую-то, в эстетике Гофмана или Геймана. Героем был директор передвижного театра, живший в Средневековье. Да-да, близкая мне профессия, правильно улыбаетесь. Так вот. Тот человек до безумия любил своих актеров, и не зря: играли они как боги. Покоряли как богатеев, так и чернь. В каждом городе, куда бы ни приехал балаганчик, на спектакли валили толпы. Люди пропускали ради них даже службы в церкви. Люди плакали. Смеялись. Бросали к ногам актеров цветы и золото. И никто не знал тайны, страшной тайны. Догадываетесь, о чем я?

К.: Не представляю!

Ф.: На самом деле они были куклами – те актеры. Идеальными, а если по-современному, то… биороботами, наверное. Великолепными машинами, такие даже японцы еще делать не умеют. Правильно ведь, это японцы у нас по роботам умные? Ну неважно. В общем, за то, чтобы создать такие машины – на основе живых людей, заменив им все кости и большую часть внутренностей, – директор заплатил высокую цену: продал душу. Зато актеры его не старели и не болели. Люди восхищались и ими, и самим директором – их хозяином. Балаганчик ездил, ездил, ездил. Из города в город, из страны в страну. Сегодня актеры играют для короля, завтра будут играть для папы, а послезавтра могут и потешить людей после казни разбойника. Вот так вот. Искусство не знает грязных глаз и грязных сердец, а на окровавленные руки ему плевать.

К.: Очень жутко. Но, кажется, это тоже не самое жуткое?

Ф.: Не-ет. Самое жуткое дальше. Однажды – поняв, что актеры правда не стареют, а словно бы становятся только прекраснее с каждой постановкой, – директора заподозрили в колдовстве. Сначала хотели арестовать, но слишком много сановитых людей его любили и защищали. В итоге ночью люди просто сожгли его балаганчик. Все актеры погибли. И он сам бросился в пламя. Там долго еще звучал его крик. Мой крик. Ведь во сне директором был я.

К: Как интересно! Необычный сон, прямо готовый сценарий.

Ф. (смеется): Жаль, жанр пока не мой. Не вытяну. Там же должны быть темы и искусства, и этики, и веры, и средневекового сознания на сломе с Возрождением… На эротике не выехать, хотя эти актеры не лишились чувств и чувственности. Я точно помню, кто из них кого любил, кого любил я… Это была трогательная маленькая семья.