Людмила заплакала, и Ладомиру стало её жаль, в конце концов понять жёнку можно было - чад своих спасала да добро мужнино.

- Славна-то жёнка любимая у боярина, а ты - приевшаяся, и коли изваляешь её по чужим ложам, то муж взглянет на неё другими глазами. Так или нет, жёнка?

- Не думала я про это, - отвела глаза Людмила.

- Тогда поклянись именем своего бога, что ни о чём больше не помышляла как только о чадах своих. Слово даю, что отпущу тебя, пальцем не тронув.

Долго смотрел Ладомир, как Людмила беззвучно шевелила губами, то ли клятву силилась произнести, то ли просила о чём-то своего бога, но с языка её упало только одно слово:

- Пожалеешь?

- Это уже не в моей власти, - твёрдо сказал Ладомир.

- Я позже приду, чтобы челядь не видела, - вздохнула Людмила.

- Делай, как знаешь. А Славну пошли к Пересвету, и чтобы никто не узнал про эту их ночь.

Хитрая жёнка, недаром прислонилась к чужому богу. Ладомир долго смотрел вслед удалившейся Людмиле, а уж потом, раздевшись, развалился на боярских пуховиках. Славно жил боярин Мечислав, да согнан ныне с своего ложа и неизвестно ещё, вернётся ли назад. А жёнке маяться с детьми, прислоняясь то к одному сильному боку, то к другому, пока дети встанут на ноги. Так что и судить Людмилу не за что, во всяком случае не Ладомировыми устами судить. Коли не придёт к нему сегодня Людмила, то взыскивать он с неё не будет, а Блудово гнездо попытается спасти, хотя бы в память о своём сожжённом. Не каждому на пути встретится Бирюч, который прокормит и научит владеть мечом. А Перун карает только сильных, а в горе слабых для него чести нет. Так и надо будет сказать Владимиру, коли спросит - почто встал горой за Блудово семя? А Людмила боится своего бога, коли не смогла солгать его именем. Надо бы спросить женщину, чем её бог грозит своим печальникам. А таких богов, чтобы любили и ближних, и дальних, на свете нет, да и прощать всех без разбору тоже не след, а то не будет на земле порядка.

Глава 13

Киевский стол

Владимир въезжал в киевские ворота со смятением в душе. Было что-то загадочное в притихшем городе, который пока даже не приглашал его на княжение, а просто согласился принять во избежание мора и крови. Не насильник въезжал в стольный град, но и не избранник народный. А потому и криков не было на пустынных улицах: ни приветственных, ни враждебных. Киевская старшина тоже вела себя сдержанно. И за этой сдержанностью чувствовалась неуверенность и даже растерянность. Как встречать Владимира, как сажать за стол, как величать, и вообще: кем его теперь считать - победителем, взявшим город силой, или справедливым судьёй, покаравшим Ярополка за братоубийство? Да и с Ярополком далеко не всё ещё ясно. Ушёл он В Родню, но не сказал своего последнего слова. Признал он свою вину, добром ли уступил великий стол брату или просто собирается с силами, чтобы, улучив момент, согнать Владимира с киевского стола и посчитаться с переметнувшимися на ero сторону боярами. А бояре переметнулись? Или просто открыли перед Владимиром ворота от безысходности положения? Во всяком случае боярин Ставр, ехавший по родному городу в окружении пришлых бояр и Владимировых воевод не дал себе пока ответы на эти вопросы, а потому и не лез вперёд, предоставив возможность разбитному Басалаю и глуповатому Путне говорить с Владимиром от лица киевской старшины. Князь принял киевлян сдержанно - худого слова не сказал, но и лаской не обнадёжил. Возможно, Владимир и сам для себя не решил - князь он в Киеве или победитель. А значит всё ещё может перевернуться в одночасье, и опасность разорения города не миновала.