А Карпуха надеялся, что именно он первый увидит врага. Со второго этажа флигеля видно в любую сторону. Карпуха подходил к каждому окну по очереди. У окна на залив он стоял дольше, чем у других. Лёд ровный, как стол. И конца ему не видно. Чернеет Кронштадт. Тёмными букашками ползут по льду люди. Просторно и бело. Легко смотрится вдаль.

«Санки бы или лыжи!» — мечтательно подумал Карпуха и рассердился на себя. Он — на посту, а думает о всякой чепухе! Карпуха отвернулся от залива и снова закружил по комнате, переходя от окна к окну.

Ноги легко заставить идти в любую сторону, а с мыслями труднее. Что-нибудь влезет в голову и застрянет. Так получилось и у Карпухи. Ни с того ни с сего вспомнил он, что Гриша побоялся дежурить во флигеле. Сначала Карпуха почувствовал прилив гордости: он меньше Гришки, а ничего не боится. Но это только сначала, а потом он и сам без всякой причины оробел. Хотел отогнать от себя страшные мысли, а они не уходили. Вспомнились и Яша, и крест на его могиле, и утопленник. Карпуха почему-то взглянул на тёмный люк, ведущий вниз. Скрипнуло, что ли, на первом этаже? А ведь флигель-то все эти дни стоял пустой и дверь на ключ не закрывалась. Что, если кто-нибудь уже забрался сюда и спрятался? Притаился внизу и ждёт, когда Карпуха начнёт спускаться!..

Мальчишка отошёл к самому дальнему от люка окну и замер. Он хотел заставить себя смотреть на улицу, а глаза не слушались — поворачивались к квадрату, темневшему в полу. Там, внизу, что-то происходило: похрустывало, шелестело, сопело, и незнакомый замёрзший голос позвал:

— Карпыш!

Карпуха не ответил. Он узнал Федьку только со второго раза, когда тот крикнул уже сердито:

— Ты здесь, Карпыш?

— Тут! — сказал он и стал спускаться медленно-медленно, чтобы успеть прийти в себя.

Федька стоял у лестницы и дул в ладони, отогревая закоченевшие пальцы.

— Что так скоро? — недовольно спросил Карпуха, а сам был рад-радёшенек, что кончилось это дежурство.

— Вот так скоро! — возмутился Федька. — Часа три прошло!.. Тебе хорошо в тепле, а ты бы на морозе поплясал!

— Давай поменяемся! — с готовностью предложил Карпуха.

— Незачем. Сегодня не придёт.

— Почему?

— Знаю! — отрезал Федька. — Не придёт!..

Мать давно уже искала их. Гриша, которого она нашла на чердаке, сказал, что не знает, где остальные. За это ему пришлось одному и воды натаскать, и за хворостом сбегать.

Не очень больно дёргая Федьку и Карпуху за уши, мать приговаривала:

— Он работать за вас должен, да?.. Он батрак, да?..

Мальчишки надутые, злые разбрелись по углам. Вышло так, точно Гриша в чём-то виноват. Он чувствовал себя неловко и, чтобы сгладить эту неловкость, подошёл к Федьке.

— Федя! Давай кормушку делать?

Федька посопел сердито, покашлял зачем-то и позвал:

— Карпыш!

Карпуха, прижав обе руки к ничуть не болевшему уху, пришлёпал из другого угла.

— Давайте кормушку делать? — повторил Гриша.

— Для Купри? — оживился Карпуха. — Давайте! А ты умеешь?

— А чего уметь-то? — сказал Федька. — Доска, а вокруг бортики, чтоб еда не падала…

Кормушку мастерили на чердаке. Получился ящик с невысокими бортами. Его приколотили к наружной стене за окном. За хлебом послали к матери Гришу.

— Ну что? Ничего? — спросил Федька, когда Гриша вернулся с подгоревшей коркой.