— Ничего. Дала.

Корку раскрошили, крошки высыпали в ящик и долго ждали у окна. Но ни Купря, ни другие вороны не торопились прилетать.

— Сыты, что ли? — удивился Федька.

Только к следующему утру исчезли крошки.

Мальчишки насыпали новую порцию и опять посидели у окна.

Карпуха спросил:

— Дежурить пойдём?.. Хочешь, я в лесу постою?

Но Федька не торопился с дежурством. Его тоже не очень тянуло на свой пост. Тоскливо одному.

— Сегодня вместе будем! — объявил он. — Втроём даже лучше. Шесть глаз — никто не проскочит!

В тот день мальчишки вертелись у дома, пялили глаза на тропки и дорожки до самого вечера. На другой день — тоже, но уже не до вечера. После обеда, выйдя во двор, они по привычке посмотрели на тропки, намозолившие глаза, на лес, синевший на холме, на деревню — всю в дымках, прямыми столбами поднимавшихся над крышами. Гриша зевнул. Сразу же зевнул и Карпуха. Федька подозрительно скосился на них.

— Раззевались!

— Скучная у них работа, — сказал Гриша.

Федька прищурился.

— У кого — у них?

— У чекистов.

— Главное, ничего не знаем, — поддержал Гришу Карпуха. — Целый год прождёшь, а никто и не придёт!

Федька так обозлился, что даже отвернулся от ребят. В эту минуту он забыл, что и сам был готов отменить дежурство.

— Эх вы! Ну и ладно! Я один! Без вас!

Он зашагал по тропке к лесу, где караулил первый день.

— А чего мы сказали? Мы ничего! — виновато произнёс Карпуха, догоняя брата. — Надо — так я хоть всю ночь… И Гришка! Мы с тобой!

— Нужны вы мне! — огрызнулся Федька.

Они дошли до колодца и услышали долетавшую из леса песню. Чей-то хрипловатый голос выводил под гармошку шальные разухабистые частушки. Между сосен на дорожке зачернели бушлаты. Матросов было трое. Один тащил за верёвку большие, высоко нагруженные сани, другой подталкивал их сзади, а третий сидел на самом верху покрытого брезентом груза и лихо растягивал гармонь:

На крутом спуске сани разогнались и подрубили переднего матроса. Он упал на поклажу, вцепился в брезент. Задний матрос, потеряв равновесие, ткнулся головой в снег.

Сани мчались вниз. Матрос с гармошкой хохотал на всю деревню. Потом он опять загорланил:

На повороте сани съехали с тропы и с треском врезались в забор Бугасова.

Яростно, с повизгиванием, залаял пёс.

— Будет потеха, если он дома! — усмехнулся Федька.

Калитка распахнулась. Мальчишки увидели, как Бугасов, грозя кулаком, захромал к саням и остановился шагах в пяти. Лаял пёс, ругался Бугасов, а матрос наяривал на гармошке и скалил белые зубы.

— Хорошо, дед, поёшь! Ох и хорошо!

Чем громче кричал Бугасов, тем шире растягивал мехи матрос. Бугасов сплюнул и умолк. Гармонист перестал играть. Подошёл матрос, который упал на спуске. Бескозырка с надписью «Петропавловск» была надета задом наперёд. Подошли и мальчишки.

С тремя матросами ругаться опасно. И Бугасов заговорил более спокойно.

— Порушил бы забор — кому отвечать? Кому? — спросил он. — С вас не спросишь. Одно слово — анархия!

— Анархия — мать порядку! — гоготнул матрос с гармошкой.

— Порядку! — снова загорелся Бугасов. — Ему ваша анархия — мачеха лютая!

— Тебе большевики слаще? — надвинулся на него матрос с «Петропавловска».

— Кто слаще — моё дело! — Бугасов отступил на шаг.