— Можно, — разрешил отец и выдал ключ от флигеля.

— Харчи у них свои, — предупредил помкомвзвода. — Так что не балуйте!.. Ну, чаёк или что ещё по мелочи — не лишнее будет. Дозволяю.

Вскоре пришли и красноармейцы — пятеро, и все молодые, как их командир. Молодые, а невесёлые. Из деревенских парней. Молча поснимали котелки с ремней, развязали мешки, каждый вскрыл свою консервную банку. И всё — без единого слова. Потом попросили воды. Гриша принёс ведро. Красноармейцы разложили консервированное мясо по котелкам, наполнили их водой.

— Сварить бы, — сказал один, взглянув на мать, которая растапливала печку.

— Сварю, — согласилась она. — Только не так бы надо. Вы сейчас — три банки на всех, а две бы к ужину оставили. — Ей никто не ответил, и она сердито попихала все пять котелков в печку.

Мальчишки разглядывали винтовки, составленные в углу. Федька потрогал винтовку, и она упала.

— Чего? Чего лапаешь? — недовольно произнёс самый молодой красноармеец. — И охота!.. Я бы её и в руки-то не взял!

— Хорош вояка! — воскликнула мать. — С тобой в самый раз на Кронштадт идти!

— Сходи заместо меня! — лениво отозвался парень. — А я у печки постряпаю.

— Стряпай!

Мать громыхнула ухватом и больше до солдатских котелков не дотрагивалась. Пришлось красноармейцам самим доваривать суп. Они по очереди подходили к печке, и каждый следил за своим котелком, чтобы не выкипел, не расплескался навар. Позавтракав, они ушли.

Мальчишки тоже удрали на улицу. Дома оставаться опасно. Мамка могла выдумать что-нибудь. Она и так уже порывалась уложить их спать. Говорила, что поднялись ни свет ни заря — не выспались. А ночью спать не придётся.

В деревне всё изменилось. Оживились переулки. Сновали красноармейцы. Битюги с широченными копытами везли на санях воинскую поклажу. Но самое главное, что особенно поразило мальчишек, — это раскрытые ворота у Бугасова. У него и калитка всегда была на запоре, а тут обе створки ворот распахнуты настежь. Во дворе дымила походная кухня. На крыльце и на чурбаках, расставленных по всему двору, сидели красноармейцы и деревенские мужики. Толковали о чём-то. Всякий, кто проходил мимо ворот, обязательно сворачивал туда и присоединялся к разговору. Вошли во двор и ребята.

— Морскую крепость — да с сухопутья! — возмущался один из деревенских мужиков. — Две войны прошёл, а такого — нет, не видывал!

— Лёд — вот где штука! — басом сказал пожилой красноармеец. — Я в него пальцем, а он — как тёплый коровьяк, только не воняет!

— Не декабрь — март на дворе! — поддержали его.

— Раздобреют раки на нашем мясе! — крикнул молодой парень, с которым поссорилась мать, и добавил тише: — Сняться — да по домам! Я ещё сам раков попробовать хочу!

— Братцы! — совсем уже шёпотом произнёс кто-то. — Болтают, два полка уже снялись! Невельский и Минский! Отказались на лёд выходить!

Стало так тихо, что слышно было, как булькает каша в походной кухне.

Бугасов сидел на козлах у сарая. Пёс на укороченной цепи лежал у его ног. Когда наступила тишина, Бугасов слез с козел, дохромал до кухни, хмуро оглядел заполнивших двор людей.

— Не то!.. Не про то!.. Крепость! Лёд!.. Русский солдат — он по воздуху доберётся и любую крепость на штыки вздымет!.. Не то!.. Обижают мужика! Оттого и лёд тонкий! Оттого и крепость не по зубам!.. Зачем её брать-то? За что воевать? За продразвёрстку? Нету русского мужика на это дело и не будет!

— А без русского мужика пропадём! — сказал кто-то сзади мальчишек, стоявших у ворот.