Еще несколько складов они проехали спокойно, без происшествий. А потом белая равнина стала все круче подниматься вверх, собаки заметно снизили скорость и начали быстрее уставать, да и людям уже было тяжело весь день идти на лыжах. Шутки и веселая болтовня сменились напряженным молчанием: полярники берегли дыхание. Но все равно постепенно слабели.

Погоду как будто специально швыряло из одной крайности в другую: сильные морозы сменялись резкими скачками температуры вверх, а потом снова вниз, и это отнимало силы еще быстрее, чем скромная еда и недостаток кислорода. Солнце уже давно не садилось, а только слегка приближалось по ночам к горизонту и беспрерывно слепило уставших первооткрывателей, не давая им ни на минуту снять защитные очки. Лыжники больше не отрывались от саней, чтобы показать друг другу свое умение быстро забираться на холмы и красиво съезжать с их крутых склонов. Наоборот, каждый держался за бортик своей повозки — это помогало им уставать как можно меньше — и только отталкивался лыжной палкой в свободной руке, чтобы не слишком нагружать и без того уже еле дышавших собак.

Местность вокруг путешественников больше не менялась — впереди был плавный, но все-таки достаточно тяжелый для измученных собак и загруженных саней подъем, а справа и слева возвышались ярко блестевшие под солнечными лучами горные вершины, каждая из которых получила от Руала имя. Самую высокую он назвал в честь Фритьофа Нансена, остальные тоже стали носить имена известных полярных исследователей, а также любимых женщин спутников Амундсена. А вот свои имена друзья Руала со смущенными улыбками попросили пока "попридержать".

— Возле полюса наверняка тоже много гор будет, — высказался за всех Улав Бьолан. — Хотелось бы, чтобы наши фамилии были к нему поближе…

— А вдруг там будет гладенькая равнина? — подзадорил Амундсен своих спутников, занося на карту очередное название. — Может, лучше сейчас? — но его товарищи отказались, надеясь дать свои имена более "выгодным" вершинам, и он не стал их уговаривать. К тому же, туманные силуэты гор на горизонте говорили о том, что, скорее всего, вершин возле полюса хватит на всех.

А подъем с каждым днем становился все круче, и теперь уже лыжники не цеплялись за сани, а, наоборот, подталкивали их сзади, помогая истощенным собакам. Усталость наваливалась на всех уже после получаса езды, давно надоевшие пеммикан и галеты совершенно не утоляли голод, а собаки, еще недавно упитанные и полные энергии, теперь напоминали жалких облезлых бродячих псов. И в тот день, когда подъем закончился и отряд оказался на уходившем за горизонт высоком ровном плато, большинство собак даже после того, как их распрягли и сытно накормили пеммиканом, улеглись на снег прямо рядом со своими мисками и даже не попытались обследовать новую территорию или выяснить отношения друг с другом. Чуть ли не впервые за все время путешествия Руала на стоянке не было слышно ни лая, ни рычания — тишина стояла такая, словно собаки уже были мертвы. Впрочем, это было почти правдой: некоторые из них, скорее всего, не пережили бы и ближайшей ночи, а другие вряд ли протянули бы дольше, чем несколько дней.

— Ребята, пора, — тихо сказал Амундсен, показывая глазами на свернувшиеся на земле неподвижные меховые "клубки". Уточнять, о чем идет речь, никто не стал: все и так уже видели, что частью собак придется пожертвовать, чтобы спасти остальных. Нужно было только правильно выбрать из них наименее ослабевших, отделить тех, кому уже нельзя было помочь, от тех, кого свежее мясо еще могло вернуть к жизни. Принять решение о том, кому жить дальше, а кому — умереть.

Переглянувшись в последний раз, пятеро полярников разошлись в разные стороны. Каждый двинулся к собакам своей упряжки, и некоторое время над плато разносилось негромкое недовольное ворчание: собаки сердились, что им снова не дают спокойно лежать, а вместо этого заставляют встать и тщательно осматривают.