|
Больше всего Руал опасался, что его выдаст кто-нибудь из собак, не важно, прибывших с полюса или живших все это время в Китовой бухте. Но собаки словно догадались, что задумали вернувшиеся домой путешественники, и решили подыграть им в этом: если они и учуяли друг друга, то поднимать лай не стали, и Амундсен с друзьями смогли подкрасться к дому, так никого и не разбудив. Руал первым проскользнул в спальное помещение и замер возле порога, четверо его спутников остановились рядом с ним. Стены дома, казалось, сотрясались от храпа. Четыре человека, все это время ждавшие возвращения участников похода к полюсу и беспокоившиеся за них, крепко спали, еще не зная, что их томительное ожидание уже закончилось.
Первым перестал храпеть и открыл глаза Йорген Стубберуд. Некоторое время он, ни говоря ни слова, переводил взгляд с одного из стоявших в дверях товарищей на другого и, наверное, пытался понять, действительно ли они вернулись или он все еще спит и видит их во сне. — Привет! — как ни в чем не бывало сказал ему Амундсен. — А почему "Фрама" не видно? С ним все в порядке? Стубберуд смог лишь молча кивнуть. А потом в своих кроватях зашевелились остальные обитатели Фрамхейма, мертвая тишина слегка разрядилась громким шорохом и скрипом, и вскоре уже все девять полярников смотрели друг на друга, робко улыбаясь и совершенно не представляя, что следует говорить в таких случаях. Преструд, как и Стубберуд, растерянно хлопал глазами, но при этом еще и радовался, что теперь сможет подробно рассказать о своем собственном походе, Йохансен все еще смотрел на Амундсена с обидой, но никто из проснувшихся не решался заговорить первым. И неизвестно, сколько бы времени длилась эта немая сцена, если бы всех, как всегда, не выручил неунывающий Адольф Хенрик Линдстрем. — Так что там с полюсом? — спросил он в той же небрежной манере, что и Руал, когда интересовался кораблем. — Были вы там или нет? Амундсен прошел вглубь комнаты, остановился перед довольно улыбавшимся коком и хитро прищурился: — А ты сам-то как думаешь? Все присутствующие, включая даже Йохансена, весело расхохотались, на улице на разные голоса залаяли собаки, в небе жалобно запричитала чайка…
Глава XXVIII
Антарктида, 87® ю.ш., февраль 1912 г.
"Ужасное разочарование", — мысленно повторял Скотт собственную дневниковую запись, сделанную чуть больше двух недель назад на полюсе, и с тоской думал о том, что эти слова ни в малейшей степени не способны передать испытанные им и его спутниками чувства. Это было не разочарование и не горе, это был конец всего — безнадежный и беспросветный. Впереди было возвращение к складам, потом — в лагерь на мысе Эванс, а потом и домой, в Лондон, и в то же время впереди не было уже ничего. И все пятеро путешественников прекрасно это понимали, хотя никто так и не сказал об этом вслух. Снег скрипел под ногами, тяжелые сани медленно ползли за впряженными в них измученными людьми. Южный полюс остался у них за спиной, и с каждым днем они все дальше уходили от этой ничем не отличавшейся от других земель Антарктиды равнины, названной именем норвежского короля. Позади остались трепетавшие на ветру два норвежских флага и один британский, позади затерялась среди снегов крошечная палатка Амундсена с подарками, которые он хотел сделать своим менее удачливым соперникам. А впереди была встреча с остальными полярниками, их разочарованные и сочувственные взгляды, их уверения, что ничего страшного не произошло, что группа Скотта все равно сделала очень много для британской науки, и это важнее всего. Первые сочувственные взгляды и фальшивые заверения, но далеко не последние — затем ему будут так же сочувствовать на корабле, в Австралии, в Лондонском географическом обществе и в университете, после каждого доклада, на каждом званном вечере… Впрочем, на званые вечера Роберта теперь вряд ли будут приглашать — хоть что-то хорошее… А еще на него, Роберта, будет сочувственно смотреть Кэтлин. |
