— Вы очки потеряли, я вам сейчас другие достану! — Отс подскочил к саням и принялся рыться в одном из ящиков. Боуэрс и Уилсон вопросительно посмотрели на Скотта, и тот, вздохнув, тоже осторожно попытался встать.

— Доставайте палатку, сегодня мы уже никуда не пойдем! — проворчал он сдавленно, кривясь от боли в ушибленных местах. Впрочем, двигаться ушибы ему не мешали, и он уже знал, что отделался легко — синяками, которые поболят пару недель, а потом пройдут. А вот Эвансу, похоже, повезло меньше. С помощью Уилсона и Боуэрса ему удалось сесть, а затем даже встать, но, пройдя несколько шагов, молодой человек зашатался и снова осел в снег, жалуясь на слабость и головокружение.

Остальные полярники переглянулись. По всем признакам, у Эдгара было сотрясение мозга, а это означало, что ему надо как можно больше лежать неподвижно — роскошь, которую их отряд не мог позволить себе в ледяной пустыне. И снова Скотт обнаружил, что трое остальных путешественников ждут его решения — и это в такой момент, когда он сам чудом не пострадал и еще не пришел в себя после падения!

— Ставим палатку и ложимся отдыхать, — без особой уверенности распорядился начальник экспедиции. — Завтра будет видно, что делать дальше.

Эванс заснул почти сразу и даже не дал толком осмотреть себя, а наутро в ответ на осторожные расспросы друзей заявил, что чувствует себя сносно и сможет идти в упряжке вместе со всеми. Выглядел он при этом страшно: нос у молодого моряка распух и налился синевато-багровым цветом, а под глазами расплылись черные синяки. Однако позавтракал Эдгар как будто бы с аппетитом и, выйдя из палатки, подошел к саням, почти не шатаясь. Роберт вздохнул с облегчением: все выглядело так, словно его пострадавший друг отлежался и теперь действительно в состоянии везти сани. А неловкие движения и кряхтенье, с которым Эванс одевался, Скотт списал на ушибы и ссадины — он и сам после вчерашнего падения в трещину при каждом быстром шаге морщился от боли и с трудом сдерживался, чтобы не застонать.

Их обоих освободили от сбора вещей и погрузки поклажи на сани, но в упряжку Скотт и Эванс встали вместе с остальными. Двигался их маленький отряд теперь еще медленнее, каждый ярд давался им еще тяжелее, чем накануне, но они все-таки шли, понемногу сокращая оставшееся до ближайшего склада расстояние. Время от времени кто-нибудь вновь спрашивал Эванса о самочувствии, и тот неизменно говорил, что у него все хорошо и что он пока не устал. Вот только отвечал Эдгар почему-то не сразу, словно сперва задумывался над тем, о чем его спрашивали, и чем дальше, тем эти паузы становились длиннее…

А потом был склад, были увеличившиеся порции еды и щедро нагретая керосином палатка, в которой Эванс опять заснул, как убитый, едва успев натянуть на себя спальный мешок, было утро, когда он, разбуженный Уилсоном, долго не понимал, что ему говорят, и так же долго выбирался из мешка и одевался. Все валилось у него из рук, а когда кто-нибудь из товарищей предлагал ему свою помощь, Эдгар лишь мычал что-то неразборчивое и слабо мотал головой.

Запрягать в сани его не стали. Роберт, с ужасом думая о том, сколько может весить высокий и широкоплечий Эванс, неохотно предложил ему ехать дальше лежа, но моряк, снова выдержав долгую паузу, неожиданно посмотрел Скотту в глаза и ответил вполне осмысленным тоном:

— Не надо. Я лучше пойду рядом. Скоро все пройдет, и я опять впрягусь, а сегодня просто пойду.

Некоторое время они так и шли: четверо путешественников тянули сани, а Эванс шел позади них, изредка дотрагиваясь рукой до привязанных к ним ящиков, словно стараясь хотя бы так, совсем немного, облегчить своим спутникам работу. На обращенные к нему реплики Эдгар не отвечал, но разговаривали с ним теперь редко — оборачиваться назад и кричать в морозном воздухе было слишком неудобно. Пару раз он отставал от саней чуть ли не на сотню ярдов, и когда Роберт возвращался к нему и спрашивал, что случилось, слабым голосом бормотал, что у него просто развязались шнурки на сапогах.