…Нечестивые обнажают меч и натягивают лук свой, чтобы пронзить идущих прямым путем; меч их войдет в их же сердце, и луки их сокрушатся…

Коулмена по-быстрому привязали к старцу — спиной к спине. Открыли дверь гондолы. Один из махди выглянул наружу и кивнул. Старец что-то выкликнул, издав горлом витиеватую руладу, и прыгнул вперед. Четырехногий «бутерброд» полетел в огненное нутро горы. Несколько секунд еще был слышен отчаянный крик Коулмена.

Со скамейки поднялся следующий смертник. Старший махди повернулся к пленникам, чтобы выбрать для него «билет в рай». Взгляд головореза остановился на ребенке. Поколебавшись, словно не зная, что делать с этим детенышем, явно лишним, он что-то коротко велел одному из своих людей. Бандит подхватил ребенка и понес к раскрытой двери. Мурманцев понял, что они собираются просто вышвырнуть его, как ненужного щенка. Он вскочил, но не успел ничего сделать. Стефан впился зубами в руку мужчины, и тот, заорав, отшвырнул его от себя. Ребенок упал на пол. В ту же секунду, сбив Мурманцева с ног, к укушенному бандиту с рычанием метнулся секретарь Мозес-Леви. Налетев на него, он сам едва удержался в гондоле. Черный халат с воплем ужаса отправился прямиком в жерло вулкана.

Мозес не успел отойти от проема. Главарь махди всадил в него десяток пуль. Вслед черному халату в огненную бездну полетел мертвец.

Что произошло затем, Мурманцев осознал много позже. Он смотрел на Стефана. Стефан сияющими шоколадными глазами смотрел на главаря махди. И вдруг снова раздались выстрелы. Головорез, держа автомат в одной руке, заваливался назад и вбок. При этом палец давил на спуск. Очередью скосило обоих оставшихся смертников и третьего охранника. Главарь рухнул на пол и забулькал горлом. Изо рта потекла кровь. Через мгновение он был мертв.

Мурманцев сбросил веревку с рук, ошеломленно взирая на трупы. Стефан, кряхтя, выбирался из-под свалившегося на него смертника.

И тут за спиной Мурманцева грохнуло. Резко отскочив в сторону, он увидел направленный на себя ствол.

— Всем на пол!!! — проорал человек, ворвавшийся в гондолу через дверь кормового отсека. Одет он был в десантную форму Корпуса особого назначения Белой Гвардии и вооружен до зубов.

Но хотя и выглядел осназовец устрашающе, Мурманцев едва не схватился за живот от смеха — в котором была и доля нервного хохота.

Лицо десантника вытянулось, когда он обнаружил, что все и так уже покоятся на полу.

— Савва Андреич, вы? — на всякий случай спросил он все еще загримированного Мурманцева. — Я что, опоздал?

— Нет, ты как раз вовремя, Боря, — ответил Мурманцев, сдерживаясь от смеха. — Я как раз собирался отправляться домой.

— Угум, — оглядывая побоище, сказал десантник, некогда курсант Академии Белой Гвардии и ученик Мурманцева, Борис Айзеншпиц. — А я-то надеялся вступить в неравный бой.

— Ничего, погеройствуешь еще. Только один совет, Боря. Если тебе когда-нибудь снова придется участвовать в штурме, не кричи так, ладно?

— Что, глупо получилось? — расстроился тот.

— Ну, пожалуй, это было лишне, — уклончиво ответил Мурманцев. — Ты на «Призраке»?

— Ага. Вы ранены, Савва Андреич?

— Чепуха. Несколько граммов мяса и литр крови. Дело наживное.

Десантник переступал через трупы, осматривая их.

— Хорошая работа, Савва Андреич.

— Не моя. Его. — Мурманцев кивнул на ребенка, сидящего возле тела смертника.

— То есть? — не понял Боря.