теперь я понял почему. Я вспомнил, как  вздохнула  женщина  на  поле,  когда

Липский пел: "Возьмём винтовки новые!.." Вот и мама за меня боялась,  что  я

узнаю "бранное житьё", - это значит войну.

- Ну что, - сказал дядя Толя, - вот уже почти что полчаса  катаешься  и

не упал. Молодец! Ещё научишься. Ещё  в  "Правде"  про  тебя  пропишут!  Ещё

мастером спорта будешь.

Я ступаю по земле - ноги у меня стали деревянные.

- Устал?

- Не-а!

- Ты, когда станешь конником знаменитым, нас не  забывай,  -  улыбается

конюх. Попомни, что в седло тебя посадили первый  раз  два  старика  о  трёх

ногах...

Я обхватил его руками, прижался к нему  изо  всех  сил  и  сказал,  как

поклялся:

- Я вас никогда, никогда не забуду...

"Пусть ребята на меня кричали, пусть называли  меня  предателем,  я  не

сержусь на них. Они ведь не разговаривали с Александром.  Они  не  ошиблись,

как я, когда не догадался, что Гриша - герой. Они жили - не тужили, гоняли в

футбол. Откуда им  знать,  что  Александр  сам  мучается,  что  его  совесть

грызёт... А мне надо не  спорить,  а  объяснить...  -  Так  думал  я,  когда

подбегал к лагерю. - А что они меня предателем обзывали, так  зато  я  ездил

верхом!"

У лагерных ворот я увидел, как  два  дежурных  вели  за  руки  знакомую

фигурку с большим бантом.

- Ирка! - закричал я. - Ирка, за что они тебя?

Девочка шмыгала носом, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать.

- Боря! - сказала она торжественно. - Я твои  цветы  Грише  отнесла,  к

памятнику. Они меня поймали и к начальнику лагеря  ведут  -  за  то,  что  я

убежала. Спасибо тебе, Боря, за цветы! Я тебе ещё раньше хотела сказать.

- Стойте! - закричал я. -  А  я-то?  Я  тоже  убегал!  Меня  почему  не

хватаете? Я каждый день убегаю! Я даже дежурного одного укусил!

- Чокнутый! - сказал дежурный. - На что  ты  нам  нужен!  Твоя  фамилия

Хрусталёв?

- Хрусталёв.

- Тебя из лагеря исключили. Вон за тобой мамаша приехала. У  начальника

сидит.

- Что? - ахнула Ирина. - Боречка, да как же это так?

- Подожди реветь! Я сейчас сбегаю посмотрю.

Прямо через газон побежал я к дому, где была канцелярия лагеря и где  в

раскрытом окне был виден начальник.  Он  разгуливал  по  кабинету  и  что-то

говорил, блестя очками. Я примостился у окна. Мне не было видно,  с  кем  он

разговаривает.

- ...Мне он даже нравится! Честное слово! - Начальник снял очки и  стал

протирать. - Упрямый мальчишка. Но поймите меня, если бы он у меня был один,

конечно, я бы мог заниматься им одним, но ведь их у меня двести пятьдесят. И

я не могу одному посвящать больше  времени,  чем  другим.  А  он  всё  время

убегает. Он не может жить в коллективе. Да, не может!

- Но товарищи его любят! - к своему ужасу, услышал я мамин голос.

- Ну что вы - любят... - засмеялся начальник. - Он всё время дерётся. А

сегодня вообще противопоставил себя всему  отряду.  Достал  где-то  немецкую

гармошку.  Выменял,  наверное,  у  пленных.  И  когда  товарищи   совершенно

справедливо возмутились, выбросить эту гармошку отказался.