Мартин поднялся со своего места (там, где он сидел, тоже остался темный кусок земли с замерзшими березовыми полешками) и принялся расталкивать полусонных спутников. Те выглядели вялыми, двигались медленно, словно под водой. Тогда к делу подключился Торкель. С помощью злобных проклятий и щедрых оплеух ему удалось растормошить людей и вернуть их в наш мир. По правде говоря, он выглядел не слишком гостеприимно — этот самый наш мир. Больше всего он напоминал ту первозданную вселенную, которую асы сотворили из тела Имира. Серое, загнутое по краям небо плавно переходило в бесконечную заснеженную равнину — ну чем не внутренности черепа инеистого великана?

У нас осталась всего одна лошадка. Несчастное животное стояло, понурив голову, тело сотрясала крупная дрожь. Его впрягли в телегу, и Мартин велел нам занимать свои места.

— Нечего им бездельничать, — подал голос Друмба. — Лошадь сама не вытянет такой груз. Пусть вылезают и толкают телегу сзади.

Пришлось тащиться в конце обоза. Онемевшее от холода тело плохо слушалось, каждый шаг отдавался вспышкой боли в моей бедной голове. Встречный ветер нес с собой мелкую снежную крупу, которая беспощадно секла щеки, набивалась в глаза и нос. Я сначала даже не расслышал, что Воронья Кость обращается ко мне.

— Что бы ни случилось, — говорил мальчик, глядя на меня снизу вверх, — не пугайся. Я вчера увидел на дереве сороку. Чуть позже к ней присоединился большой ворон. Они сидели вместе и наблюдали за нами. Затем ворон согнал сороку, и они вместе улетели.

Ворон — сорока? Слова Олава доносились будто издалека, и я никак не мог взять в толк, о чем он толкует. Парень, похоже, совсем помешался на проклятых птицах. А может, просто сошел с ума…

Наверное, мысли эти отразились на моем лице. Потому что Олав улыбнулся — губы потрескались, отчего рот выглядел кроваво-красной щелью на узком, бледном личике — и снизошел до объяснений:

— Сорока — это птица Хель, тоже наполовину белая, наполовину черная. Она олицетворяет погибельную, разрушительную красоту. Ну, с вороном все ясно — он принадлежит Одину. Отсюда и смысл послания: сегодня Один вмешается и помешает Хель забрать нас с собой.

— Ну, что ж, — пробормотал я сквозь клацающие зубы, — по крайней мере соломенная смерть нам не грозит.

— Если Норнам будет угодно, — ответил Олав, — нам вообще не придется думать о смерти.

Я смотрел, как Торкель возится с постромками, пытаясь прикрепить их к хомуту. Он почти преуспел в этом занятии, когда воздух разорвал пронзительный, вибрирующий вопль.

Друмбе повезло: он зачем-то обернулся, и стрела, нацеленная ему меж лопаток, угодила в плечо.

Следующую стрелу поймал Торкель, который по-прежнему стоял возле лошади с упряжью в руках. От удара он пошатнулся, но остался стоять на ногах, только еще больше разозлился.

Всадники возникли из заснеженной пустыни, подобно призракам. Они сами и лошади были облачены в белые балахоны, что делало их невидимыми во время пурги. К тому же снежный покров приглушал стук копыт. Так что мы самым постыдным образом прозевали их появление и очнулись уже под градом стрел. Всадники разделились на две группы и с обеих сторон обогнули березовую рощицу, у которой мы остановились на ночевку. И вот теперь они галопом неслись на наш крохотный лагерь, не оставляя нам никакой надежды.

Я увидел, как Хег с криком бросился наутек и мгновенно затерялся в снежной пелене. Зато Торкель остался стоять на месте и заработал еще одну стрелу. На сей раз она вонзилась прямо в грудь и отбросила его на несколько шагов.