— Он волшебный? — Олав протянул палец, чтобы коснуться клинка, но затем передумал и быстро отдернул руку.

Мальчик безмолвно наблюдал, как я снова заматываю клинок в тряпку. Без него, без моего рунного меча, стало даже как-то темнее в нашем убежище.

Потом мы долго сидели молча, прислушиваясь к завыванию ветра. Метель, похоже, и не думала утихать. В щели меж досок задувало, под стенками уже изрядно намело снегу. Голова моя все так же болела, но даже сквозь боль и дурноту я слышал, как мальчишка клацает зубами.

— Придвинься ближе, — сказал я. — Ты совсем замерз.

Олав не шелохнулся. Помолчав какое-то время, он выдавил из себя:

— Я описался… тогда, во время боя.

Видно было, что признание далось ему нелегко. Мальчишка, что с него возьмешь! Больше всего на свете он боится выглядеть трусом.

— Это не важно, — сказал я. — Но если сейчас ты не придвинешься, больше тебе вообще не придется писать.

Я почувствовал, как Олав переполз в темноте и устроился у меня под боком. Я обнял мальчика, накинув на него свой плащ. Так мы и сидели — обнявшись, одаривая друг друга тем малым количеством тепла, которое еще сохраняли наши тела. Постепенно воздух в замкнутом пространстве начал прогреваться. То есть нам по-прежнему было холодно, но я видел, что иней на бортиках телеги растаял, а затем вновь начал кристаллизоваться в странные, непонятные узоры.

Я ощущал слабый запах мочи, который исходил от мальчишки, а также горячие волны стыда с маленькой ледяной струйкой страха. Но все это было несущественно, главное, мы худо-бедно согревали друг друга.

В какой-то момент я почувствовал, что проваливаюсь в сон, и усилием воли заставил себя поднять отяжелевшие веки. Любой северянин знает: спать на морозе нельзя, ибо смерть, как известно, коварно подкрадывается во сне.

Я стоял на носу «Сохатого», который гнулся и трещал под напором мощной штормовой волны. В воздухе висела водяная пыль, которая каплями оседала у меня на лице. Оглянувшись, я увидел лица людей, которых когда-то знал. Ближе всех ко мне стоял Кальв — хирдманн, которого мы потеряли на подходе к Бирке. Это случилось во время моего первого плавания на «Сохатом»: парень зазевался, и мокрый парус скинул его за борт. Не успели мы опомниться, как он скрылся в бурлящих водах Балтийского моря. Сейчас Кальв улыбался и махал мне рукой. Мол, давай к нам… Стало быть, я умер и нахожусь на пути во владения Эгира. Я понимал и тихо удивлялся: когда это — и как? — я успел помереть… и почему ничего не помню?

Я снова отвернулся к морю, пытаясь отыскать разгадку в кипящих волнах. Но мне мешала пена, которая облепила все лицо. Она жалила меня, подобно сердитому пчелиному рою, и я никак не мог от нее освободиться. Затем передо мной выросла страшная морская тварь — то ли скат, то ли гигантская медуза… Чудовище облапило мое лицо, принялось его обсасывать и облизывать…

— Ну, все-все… оставь его. Молодец, хороший мальчик.

Яркий свет слепил глаза, и в этом нестерпимо-белом свете маячили какие-то неясные фигуры. Что-то дышало и пыхтело перед самым моим носом. Одновременно чей-то горячий шершавый язык вылизывал мне лицо.

— Фу, пшел вон!

Кобель из нашей домашней своры жалобно взвизгнул, когда подошедший Финн пнул его ногой. И тут же свет пропал, заслоненный ухмыляющейся физиономией моего побратима.

— Вообще-то тебе бы стоило расцеловать этого пса, — сказал он со смехом. — Это его чуткий нос привел нас к тебе, Убийца Медведя. Никто б и не подумал искать вас здесь… А с телегой вы хитро придумали, молодцы.