— А как Обжора Торстейн? — спросил я.

Квасир снова пожал плечами и кивком указал в полутемный угол, где трудился Бьельви Лекарь. Иона Асанес стоял рядом со смоляным факелом в руках. Я видел, как быстро ходит туда-сюда локоть Бьельви и понял, что тот исправляет мою оплошность — подравнивает наискось отрубленное предплечье Обжоры. Судя по тому, как Лекарь торопился, Торстейну повезло остаться живым. А рука… Ну, что ж, люди живут и без руки.

Поблизости сидел молчаливый Финн, и хлопотавшая у очага Тордис время от времени бросала на него озабоченные взгляды. Вот она поднесла мне миску с дымящейся подливкой и краюху хлеба, после чего присела рядом на корточки.

— Выглядит вкусно! — похвалил я (и это не было лестью — у меня и в самом деле слюнки потекли от одного лишь запаха ее стряпни).

— С едой у нас нет проблем, ярл Орм, — сказала Тордис. — Местные жители, похоже, разворовали половину обоза Ламбиссона. Не удивлюсь, если его парни сейчас голодают.

Я бы порадовался этому известию, если бы мой побратим Коротышка Элдгрим не находился в числе голодающих. У меня было дурное предчувствие, что Обжора не переживет сегодняшнюю ночь. У Коротышки Элдгрима тоже мало возможностей остаться в живых в заснеженной пустыне. А если еще учесть смерть Рунольва Заячьей Губы, то вообще складывается впечатление, что Обетному Братству не суждено добраться до гробницы Аттилы и благополучно вернуться обратно.

Я высказал свои опасения Тордис, и женщина печально кивнула. Затем мотнула головой в сторону подавленного Финна.

— Ты знаешь, что он упросил Клеппа Спаки наколоть ему знак валькнута на лбу, — спросила Тордис. — Наверняка придет просить у тебя твой амулет для образца.

Я даже не нашел, что сказать в ответ — настолько это была плохая новость. Если Тордис говорит правду, значит, Финн намеревается вручить свою судьбу в руки Одноглазого. Отныне он не будет беречься в бою. Станет переть напролом, пока не получит внятного знака от Одина, как поступать дальше. На мой взгляд, лучше уж сразу сигануть головой вниз с высокого утеса. Плохо… Как же все плохо! У меня было такое чувство, будто крыша над головой рушится.

Кое-как прикончив подливку (ибо жор сразу пропал), я улегся возле огня. И хотя тело наслаждалось ощущением тепла и сытости, голова раскалывалась от черных мыслей. Подобно стае переполошенных чаек, они метались внутри черепа и орали на все лады. И то сказать, мне было о чем тревожиться. Прежде всего, конечно, Владимир и его грозный дядька. Поди знай, как они поведут себя, добравшись наконец до гробницы Аттилы. Финн. Один. И эта чертова куча серебра… будь она неладна. А еще проклятые мужененавистницы и их таинственная предводительница. Хотел бы я знать, имеет ли она какое-то отношение к давно умершей Хильд. Мне не давал покоя рунный меч, который я видел в ее руке. Не говоря уже о моем собственном мече.

Я запретил себе спать в надежде, что тело — наперекор запрету — все-таки заснет и подарит хоть краткое отдохновение. Напрасные мечты: тревожные мысли по-прежнему бились в моей голове — так, что вскоре я почувствовал боль в глазных яблоках. Поэтому появление Финна я воспринял чуть ли не как избавление. Ни слова не говоря, я снял с шеи знак валькнута и протянул побратиму.

Финн так же молча — не удивившись, ни о чем не спросив — взял амулет и повесил себе на шею.

— Опасную дорогу ты избрал, — сказал я, борясь с внезапно нахлынувшей дурнотой.

Как-то раз мне довелось плавать на плохо уравновешенном кнорре. Всякий раз, как ветер ударял нам в бок, судно кренилось так, будто в следующую минуту собиралось опрокинуться. Рулевое весло вылезало из воды и беспомощно повисало в воздухе. И нам ничего не оставалось делать, лишь терпеливо ждать, покуда порыв ветра стихнет и снова появится возможность править кнорром.