Узкое лицо с коротко подстриженной бородой, голубые глаза и волосы цвета пожухлого папоротника-орляка. Прическа тоже обычная для наших мест: волосы заплетены в косы и стянуты лентой на затылке. Удивляет, пожалуй, лишь телосложение: слишком уж развита у меня мускулатура для 22-летнего юноши. Эти крепкие плечи вкупе с широкой грудной клеткой красноречиво свидетельствуют о близком знакомстве с трудом гребца на драккаре. Добавьте сюда застарелые шрамы на костяшках пальцев (характерные для тех, кому пришлось изрядно поработать с мечом и щитом) и вы поймете: мальчик давным-давно успел повзрослеть и превратиться в бывалого воина. К тому же воина удачливого и богатого, которому довелось немало поездить по белу свету. Иначе откуда бы взяться этому ожерелью из серкландских монет? Серебряные монеты густо нанизаны на кожаный ремешок и завершаются подвеской в виде трех переплетенных треугольников. Это валькнут — символ могущественного Одина. Он считается довольно опасным знаком: слишком уж многие из носивших его преждевременно окончили жизнь по прихоти Одноглазого Бога.

А чтобы завершить собственный портрет, упомяну о предмете своей гордости — прекрасном рунном мече, а также о серебряных кольцах, украшающих мои пальцы. Ну и, конечно же, на шее гривна ярла — витая серебряная цепь с застежкой в виде двух драконьих голов, оскалившихся друг на друга.

Теперь вы знаете, как я выгляжу, и легко поймете, отчего старый Калк раздумал плевать мне под ноги. Он благоразумно проглотил свою вонючую слюну и двинулся нам навстречу, ухмыляясь и кланяясь на ходу.

Внезапное возвращение ярла Бранда в сопровождении толпы вооруженных мужчин вызвало немалый переполох в округе. Многие сочли за благо поспешно бежать, бросив все имущество. Их дома и наделы стали заслуженной наградой для избранного круга приспешников Бранда, и я тоже относился к их числу. Однако для таких, как Калк и его сын, мало что изменилось в жизни. Раб всегда останется рабом — кто бы ни сидел в высоком резном кресле главной усадьбы.

Тралл безмятежно болтал, пересказывая нам последние новости здешней жизни. Он согласился, что настала пора спускать лошадей с летнего выгона, сообщил, что у одного из жеребцов трещина в копыте. А также в очередной раз пожаловался на Тора Железнорукого, который снова отпускает своих кобыл пастись в нашей долине.

— Похоже, он считает эту землю своей, — высказал предположение Калк.

Мы договорились, что назавтра он погонит табун домой, и удалились, прихватив с собой захромавшего жеребца.

— Что, эта долина вправду принадлежит Тору? — спросил меня Квасир по дороге.

Я пожал плечами.

— Надеюсь, что нет. По словам Торгунны, земля является частью ее наследства. Я пользуюсь долиной на правах вашего ярла — поскольку и ты, и твоя жена живете под моим кровом. Если вам это кажется несправедливым, так и скажите. Тогда я решу, что делать. А почему ты спрашиваешь?

Квасир закашлялся, сплюнул под ноги коню и мрачно произнес:

— Тебя послушать, так это совершенно нормально — владеть целой долиной, словно парой сапог или каким-нибудь ржавым саксом. Странно как-то… порой даже не верится.

— А что ты хочешь? Чтобы эта долина перевернулась на спинку, точно домашняя сука, и подставила тебе свое травянистое пузо? Или чтоб скалы окрест оскалились в знак приветствия?

Квасир лишь раздраженно хмыкнул в ответ, и остаток пути мы проделали молча. Ехали медленно — чтобы охромевшее животное за нами поспевало, — и каждый думал свою думу.