Вот теперь-то мне открылась вся история. Все, как я и предчувствовал… В последнем усилии я потянул за перепачканное кольцо и вытащил из земли великолепный блестящий меч!

Олав, сын Трюггви.

Ну да, я слышал о Трюггви… И сыну его, вроде бы, полагалось быть конунгом, поскольку матерью его являлась Астрид, дочь Эйрика Бьодаскалли из рогаландского Опростадира.

Конунг Трюггви Олавссон, правивший Виком и Вингульмерком, был внуком Харальда Прекрасноволосого из Норвегии. Настоящим конунгом его, конечно, трудно назвать, но уж могущественным ярлом — риг-ярлом — Трюггви считался по праву. Он благополучно правил на севере Норвегии, пока не пал от предательских мечей своих соотечественников. А напали на него сыновья Эйрика Кровавая Секира, которых науськала их мать Гуннхильда.

Гуннхильда… Вот уж необычная женщина! Ужасная колдунья, которая могла бы вскормить с десяток ночных волков той желчью, что носила в своей груди. Уж если она начинала скрежетать зубами от злости, то запросто могла перетереть в порошок точильный камень. По всей Норвегии выслеживала она того, кого называла «братом». И все лишь затем, чтобы пресечь его род и обеспечить будущее собственных сыновей. В то время многие верили, что Гуннхильде удалось-таки достичь поставленной цели. Потому что вскорости после смерти Трюггви сын его исчез вместе с матерью и приемным отцом по имени Торольв Вшивая Борода (точно, теперь я припоминаю: Олав тоже называл своего фостри старым Торольвом). В какой-то миг все они просто пропали, испарились из поля зрения… а потом и из памяти людей.

И вот теперь один из этой троицы — по сути, главный герой всей интриги — объявился в пахнувшем сосной приемном зале новгородской крепости. Олав стоял, вытянувшись, будто проглотил палку, упрямо вздернув подбородок, и неопределенно хмурился на человека с серебряным носом, который притязал зваться его дядей.

Я посмотрел на мальчишку новыми глазами. Догадайся кто-нибудь всадить ему нож меж лопаток, он мгновенно стал бы богатым человеком. Гуннхильда отвалила бы ему столько золота, сколько сам мальчишка не весит. И я подумал: да половина моих людей, из тех, что плавали на «Сохатом», с готовностью оказали бы подобную услугу Гуннхильде. Зато вторая половина — точно так же, ни мгновения не задумываясь — водрузила бы мальца себе на плечи и с радостными криками «хейя» понесла бы к креслу конунга.

— Но, в таком случае, мы не сможем его казнить, — упавшим голосом объявил Владимир. — Нельзя просто так убить правителя Норвегии, племянника Сигурда Меченого.

Добрыня ничего не сказал. Он молча посмотрел на Сигурда, затем на нас и снова перевел взгляд на Олава. У меня вновь немедленно свело кишки в животе. Не требовалось быть провидцем, чтоб угадать одолевавшие его мысли. Они, эти самые зловещие мысли, явственно читались на лице Добрыни — словно нацарапанные писалом на куске бересты.

Да, конечно, они не могут всадить кол в маленькую задницу Олава… Но новгородское вече просто так не угомонится. Кому-то неминуемо придется заплатить кровавую виру за убийство Клеркона.

Так оно и вышло. Князь Владимир решил начать с одной из наших рабынь и посмотреть, что из этого получится. Возможно, несговорчивые мужи из воинственного веча тем и удовольствуются?

Нас всех заставили присутствовать на казни несчастной Даники.

Пока заплечных дел мастера трудились над своим жутким колом, я смотрел туда, где стоял сам Владимир. Сегодня он выглядел настоящим князем — нарядный и величественный. На нем были парчовые штаны и шелковая рубаха, а также темно-синий кафтан с красной оторочкой и золотым шитьем понизу.