А пару дней назад кто-то пытался ворваться к миссис Макен, а когда она велела ему убираться, тот как засмеется! Стоит за дверью и смеется. И тогда она выстрелила через дверь. Тот человек вскрикнул, заругался и пообещал вернуться».

Дочитав письмо, я задумался, глядя в огонь. Хотелось все бросить и мчаться домой — письмо было трехмесячной давности, а впереди еще недели три пути.

На рассвете Фоллет повел нас через каньоны, продуваемые сквозным ветром, в горную ложбину. Перед нами открылась невиданная красота. Такого яркого солнца, такой зеленой, густой и сочной травы я никогда не видел. Посредине журчал чистейший ручей. Ложбина постепенно поднималась к горам на расстоянии примерно в три мили и соединялась с несколькими узкими ущельицами, окруженными такими высокими скалами, что коровам точно никуда отсюда не уйти. Там, где мы вошли в ложбину, было самое узкое место, и была выстроена ограда, которая, очевидно, часто подновлялась.

— Мое тайное ранчо, — сказал Фоллет. — Чужих следов, кроме звериных, я никогда тут не видел. Затерянная долина, так я ее назвал.

Мы загнали свое стадо в эту долину и оставили там на ночь. Утром мы тщательно отобрали тех коров, которым предстояло остаться, а остальных погнали к выходу. Некоторые одичавшие коровы рванули было назад, но потом, запутавшись в безмятежной и покорной веренице нашей прежней скотины, мирно потекли в общем потоке.

— Ну вот, — сказал я Фоллету. — Оставайся за главного. Иди как идешь. Но, когда будешь вблизи нашего поселка, смотри в оба. Кто-нибудь может попытаться умыкнуть у тебя стадо.

— А ты? — уставился Стейси на меня и задумался. — Ты, парень, опять напрашиваешься на неприятности, так?

— Может быть. Но мне нужно ехать.

— Что ты задумал?

— Пока ничего. Решу все на месте.

Мы пожали друг другу руки, я попрощался с индейцами и вскочил в седло. Со мной был мой жеребец и серая в яблоках кобыла.

Выехал я в прозрачном свете утра и гнал в полную силу. В полдень поменял лошадь. Потом остановился, передохнул пару часов — и снова в путь. За полночь я разбил стоянку, привязал лошадей и закутался в одеяла. На рассвете был на ногах, проглотил кусок вяленого мяса, выпил кофе и снова помчался.

Через четыре дня, вечером, когда мои часы показывали начало одиннадцатого, я въехал на улицу нашего поселка.

ФИННЕРЛИ

ТЕРРИТОРИЯ ДАКОТЫ

Когда я уже отъехал, неподалеку раздался голос.

— Вы что-нибудь поняли из этого? — Голос был странный, а манера слишком мягкая, словно нарочитая.

— Понял. Тут, похоже, какая-то ошибка, — тихо сказал я. — Я знаю всех, кто основал этот город, но никакого Финнерли среди них не было.

— Такие разговоры до добра не доведут, — сказал голос. — На вашем месте я бы вел себя поаккуратнее.

— Вы не на моем месте, — тихо ответил я. — Это поселение закладывали честные люди, они хотели честной и безопасной жизни. Видно, тут кое-что изменилось.

Он подошел ко мне поближе, теперь я мог его разглядеть. Он был ниже меня ростом, крепкого сложения и, как мне показалось, постарше. В руках у него было ружье.

— Те люди теперь в меньшинстве. У них семьи и дома, они хотят мирной жизни. А у новичков нет ничего такого, и мир для них — пустой звук. Они слетелись на золото, они хотят только одного — поживиться. Тихие добродетели не для них.

— А вы?

— А я зритель, сэр. Причем искушенный зритель. Я видел несколько раз, как зарождались новые города. А еще видел, как некоторые из них умирали.