— Во что ты веришь, Гарри? К чему стремишься? — Ее лицо стало напряженным, измученным.

— Как я тебе уже говорил однажды, я экзистенциалист. Черчилль любит повторять: бой каждый день. И это значит ликвидация нацизма, потому что он должен быть ликвидирован полностью. Личная философия Гитлера неприемлема с точки зрения любой гуманистической философии.

— Ну а после, когда это кончится? Что будет с тобой?

Он повернулся к морю, глаза черные, облокотился на дамбу.

— Когда я был молодым, я любил вокзалы, особенно ночью. Запах паровозного дыма, затихающие вдали гудки, платформы внутри огромных безлюдных викторианских дворцов, ожидание отправления куда-то, все равно куда. Я любил это и в то же время испытывал ужасную тревогу. Что-то связанное с возможностью сесть не в тот поезд. — Он повернулся к Саре. — Вот поезд тронулся, ты понимаешь, что ошибся, а выйти уже невозможно.

— В полночь вокзалы зловещи, — сказала она тихо. — Адресата нет у надежды.

Он пристально посмотрел на девушку.

— Где ты это слышала?

— Одна из твоих плохих поэм, — ответила Сара. — В тот первый день, когда я тебя увидела в коттедже, ее читал бригадир. Ты забрал ее у него, скомкал и бросил в камин.

— А ты ее вытащила?

— Да.

На мгновенье ей показалось, что он рассердится, но он улыбнулся.

— Подожди здесь. — Оставив ее около дамбы, он перешел железную дорогу к Кубельвагену и открыл дверь. Когда он вернулся, в руках у него был фотоаппарат Кодак. — Мне дала его Элен. Правда, пленка в нем четырехлетней давности, так что результат не гарантирую.

Он направился к солдатам. Они обменялись несколькими фразами, сблизившись головами. Мартиньи дал одному из них фотоаппарат и вернулся к Саре.

— Не забудь улыбнуться. — Он зажег сигарету и запихнул руки в карманы пальто.

Сара взяла его под руку.

— Зачем это?

— Что-то на память обо мне. — Она ощутила беспокойство и крепче сжала его руку. Молодой солдат сделал снимок. — Еще раз, для верности, — сказал Мартиньи по-немецки.

Парнишка, смущенно улыбаясь, вернул фотоаппарат, отдал честь, повернулся и отошел.

— Ты сказал им, кто ты? — спросила Сара.

— Разумеется, сказал. — Он взял ее под руку. — Пойдем. У нас есть дела. — Они перешли железную дорогу и вернулись к машине.

Карл Мюллер гордился умением держать себя в руках, своим замечательным свойством не поддаваться эмоциям в любых ситуациях. Он считал это своим величайшим достоинством, но, стоя у окна в своем офисе в отеле Серебристый прилив, чувствовал, что впервые утрачивает его.

— Что произошло? — потребовал он.

Лицо Клейста было в ужасном состоянии. Вокруг глаз лилово-черные круги, сломанный нос распух.

— Недоразумение, господин капитан.

Мюллер повернулся к Грейзеру.

— Ты утверждаешь то же самое? Недоразумение?

— Мы просто расспрашивали девчонку, господин капитан. Она запаниковала, и тут появился Галлахер. Он совершенно неправильно истолковал это дело.

— По твоему лицу, Вилли, это очень заметно, — сказал Мюллер. — Да еще и Фогель был при этом.

— Он появился в самый неудачный момент, — посетовал Грейзер.