— Так-то да. Разумно. — покивал Петр. — Только подобные измышления мы им в вину поставить не можем.

— Потому и сказываю, что доказательств нет. За каждым их шагом стараюсь следить. Но осторожны. Как дикий зверь осторожны. Словно нутром мое внимание чуют.

Петр помолчал.

— Может с собой возьмешь? — с надеждой спросил Ромодановский. — Сына-то.

— Мал еще.

— Мыслит то он вполне взросло.

— Боюсь тяготы путешествия не перенесет.

— Да ты что? Он уже о-го-го! Ты не смотри на рост. Смотри как тянет.

— Федор Юрьевич ты в себе?

— Не очень.

— Почему? Что случилось?

— Боюсь я с ним наедине оставаться… в одном городе. Раньше я думал, что это я все про всех знаю. А теперь понимаю, что и про меня все знают. Притом, что Преображенский приказ у меня в руках. А что у Леши? Я до конца не понимаю.

— Ты в себе? — нахмурившись спросил царь.

— На почитай, — выложил Ромодановский на стол листки.

— Что сие?

— После того, как Евдокия с Анной встретилась супруга твоя заперлась дома и носа оттуда не показывала. Сидела там обиженная. Так сынок отправился туда. Ну я и решил — узнать, о чем разговор пойдет. Получилось неважно. Только с Петром Аварамовичем Большим все складно сошлось. Удалось слово в слово подслушать. А вечером Леша прислал вот это. Тезисы, заранее заготовленные и продуманные им с преподавателем риторики, которые он использовал на той встрече. С пояснениями. Чтобы я не мучился с подслушиванием.

— Что? — захлопал глазами царь.

— Он знает каждый мой шаг. И позволяет иногда вот такие шутки.

Царь взял листки и почитал их.

Почерк был Алексея. Крупный, лаконичный, разборчивый, лишенный всяких рюшек и украшательств.

— Кто за ним стоит?

— Я не знаю. Сколько не искал — ничего не находил. Словно бы это он сам. Вот и подумай. Тебя сколько не будет? Года два? Может три. А мне с ним что делать? Страшно мне. Никогда ничего не боялся, а тут…

— Хватит меня разыгрывать. Страшно ему… эко выдумал.

— Это он Евдокии-то укорот дал да к делу пристроил. Он. Я это не сразу понял. Но вот тут, в писанине этой ответ. Его рук дело.

— И что — хорошо укоротил?

— А бес его знает? Он умеет на уши присесть. Веришь? Нет? Я уже сам задумывался об обряде экзорцизма. И каждый раз останавливался лишь тем, что смотрел на принятие Алексеем причастия в церкви. Ну не может нечистая сила так жить. Однако и понять его не могу. Словно не ребенок, а взрослый он теперь. Да, жизни не знает, нашей жизни… Я не понимаю его и мне страшно. А тебя он слушается. Подражает. В пример ставит. Так что, если возьмешь с собой — всем спокойнее будет.

— Ты не дури, Федор Юрьевич, неужто с ребенком справиться не сможешь?

— С ребенком? Да. А с бесенком не знаю. Ты не хмурься. Его ныне так прозывают за глаза. И не спроста.

— А что Адриан?

— Он сказывает, что преображение сына твоего произошло в церкви, оттого и не стоит искать злого умысла в том. И надобно принимать как божью благодать.

— Вот он — глас разума. — произнес Петр и похлопал Ромодановского по плечу. — Ты просто не выспался. Оттого и хвори всякие в голову лезут. Дурные. Ну какой он бесенок? Я с ним пообщался и Франц, и прочие. Ничего дурного в том нет. Хотя не по годам умен. Этим и смущает.

— А это? — потряс Ромодановский листами.

— Раз ты считаешь его столь любопытным, так и привлекай к своим делам.