— Извините, но не могли бы вы представиться? — попросил отец психиатра.

— Хейли, Рассел, Зейн, Виктор. И я — Эрик, — выпалил Эрик.

«Врать уже поздно», — подумал я.

Жюль Фридман сказал:

— А, так, значит, вы познакомились с моим сыном?..

— По работе, — ответил Рассел, незаметно занимая позиции между безотказным Эриком и вопросами, которые еще мог задать отец. Хейли, завладев вниманием Эрика, провела его в квартиру.

— Ах, вот оно что, — сказал Жюль.

— Да, — откликнулся Рассел.

— Двое ваших людей пришли в мою школу, чтобы сказать мне про Леона, которого никогда не видели. — Жюль обратил ко мне свои затуманенные, налитые кровью глаза. — Разве можно представить себе такое: двое незнакомцев приходят заявить тебе, что твой ребенок мертв? Это ужасно.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Как потерявший равновесие малыш, он припал к моей груди. Потом собрался и выпрямился.

— После того как они ушли, я не думал, что кто-нибудь еще с его… его работы появится снова.

— Он играл в нашей жизни особую роль, — сказал Зейн.

— Да, он вообще был особенный, — кивнул скорбящий отец. — Проходите.

Он провел Рассела в помещение, которое в схеме ноутбука его сына значилось как «нижнее», и я понял, что доктор Ф. не «жил» здесь, а просто чувствовал себя в безопасности. Откуда он появлялся и куда, как, несомненно, уверял сам себя, всегда сможет вернуться.

Мы с Зейном стояли в передней. Он беспокойно ходил, распахнув пальто.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил я.

— Да, — ответил Зейн. — Или, вернее, нет. Теперь все какое-то… другое. Я чувствую… легкость.

— Главное, что нам нужно, — сохранять спокойствие. Держаться прикрытия, не терять уверенности.

Зейн улыбнулся:

— Странно, но температура уже не беспокоит меня так, как раньше.

— Может, лучше кончать все это поскорее? Имело ли смысл вообще здесь появляться? Думаешь, это безопасно?

— Понятия не имею. — Зейн прошел дальше в комнаты.

Где Рассел вопил:

— Ну и жратвы наготовили!

Я тоже вошел, закрыл дверь.

И увидел своих товарищей в переполненной столовой. Одну стену почти полностью занимали абстрактные гравюры из музейной лавки. Напротив произведений искусства кто-то положил поверх скатерти белую полосу материи, на которой женщина с серебристыми волосами в военно-морской форме от Армани устанавливала цилиндрическую стеклянную вазу красных роз. По всему столу были расставлены тарелки с сэндвичами, холодной брокколи и морковными палочками. Дымился говяжий филей и запеченная индейка.

Скорбящий отец нашего убитого психиатра одарил меня признательной улыбкой.

Я положил руку ему на плечо:

— Мистер Фридман…

— Пожалуйста — Жюль.

— Жюль, что… что наши люди сказали вам о смерти Леона?

— Темное шоссе. Он, как всегда, переработал. Слишком устал. Он ехал назад, чтобы повидать кого-то из пациентов той армии, которая базируется на границе. Обледеневший участок. Машина потеряла контроль. Не было даже никакого столкновения. Быстро — они сказали, пообещали, что все должно было произойти очень быстро, что он умер… до того… до того… как машина взорвалась.

Эта навязчивая ложь заставила его отвести взгляд.

— Что еще могли они сказать? — прошептал он.