|
Этому научили ее в Институте искусств. Бет вышла из лифта, затем, толкнув высокие застекленные двери, покинула здание исследовательского института и направилась к парку, где должен был состояться прием. Погода вполне благоприятствовала: стоял душистый теплый летний вечер. Центральный парк, как он назывался, являл собой превосходное место для проведения этого торжественного события. Бет прошла по круговой дорожке в тени высоких платанов, перешла по мостику через ручей — за ним, собственно, и начинался парк, в котором росли сотни разных растений и цветов, от лаванды до гелиотропа, от индийской сирени до розы флорибунда. Все это благоухающее великолепие уступами спускалось к выложенному цветными плитами бассейну и площадке, вход на которую образовывали арки, увитые бугенвиллеями. Синяя вода в бассейне сверкала и переливалась в лучах заходящего солнца, у бортиков густо цвели азалии. Столы, застеленные скатертями из золотистого дамаска, были уже накрыты, кругом сновали официанты с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским, «Перье» и прочими напитками. Гостей собралось около тридцати человек, они уже завершили осмотр выставки в музее, до сих пор в руках у некоторых были программки. И все они дружно налегали на закуски и напитки. Первой на глаза Бет попалась ее начальница, миссис Кейбот, пожилая женщина. Она стояла рядом с Критчли, супружеской парой, весьма известной в голливудском мире искусств, и выглядела недовольной. Бет схватила бокал шампанского с подноса пробегающего мимо официанта и поспешила присоединиться к ним. — Мы уже и не надеялись вас увидеть, — с натянутой улыбкой заметила миссис Кейбот. — Ради бога, простите, — пролепетала Бет и кивком поздоровалась с четой Критчли. — Так ушла в работу, что потеряла всякое представление о времени. — О, со мной такое случается на каждом шагу, — заметила миссис Критчли. — Как-то раз забыла явиться на ланч в честь собственного дня рождения, занималась обсуждением праздника дочери. Она была нервной, даже истеричной дамочкой, но сейчас Бет была рада ее присутствию. Мистер Критчли, джентльмен старой школы в костюме из индийской жатой ткани в полоску, сиял улыбкой. Он никогда много не говорил, но Бет чувствовала — от него так и веет доброжелательностью. — «Лос-Анджелес таймс» прислали эту дамочку Русофф, — сказала Бет миссис Кейбот. — От «Арт-ньюс» здесь вон тот господин в галстуке-бабочке. Бет обернулась посмотреть, так как на мероприятиях, подобных этому, бабочки носили часто. — Вон, в красной, — подсказала миссис Кейбот, предвосхищая ее вопрос. — О, замечательно. Уверена, поговорить с ним не помешает. — А я уверена, что наши милые Критчли не будут возражать, если вы сделаете это прямо сейчас, — сказала миссис Кейбот. — Вроде бы он говорил, что сразу после нас собирается быть на приеме у мэра. Бет понимала — это приказ и направилась к господину в красной бабочке. Эту часть своей работы она не любила. Ей нравилось проводить исследования, она обожала изучать рисунки старых мастеров, древние манускрипты, драгоценные инкунабулы, которыми во множестве владел музей, любила работать с экспертами по сохранению и реставрации старинных рукописей и бесценных произведений искусства, которые начали разрушаться от времени. Но работа по связям с общественностью была ей не по душе. Журналист из «Арт-ньюс» представился, хоть и с некоторым трудом, рот у него был набит пирожным. Звали его Александр Ван Ностренд, он действительно собирался посетить еще один прием, но при виде Бет оживился и решил, что определенно хочет больше узнать о происхождении выставки. |
