— Когда вы их видели в последний раз? — задал вопрос Уэксфорд.

Мгновенно последовал ответ жены. Она не относилась к женщинам, которые задумываются.

— В семь тридцать. Точно, как часы. Если она никого не приглашала к обеду. Когда обедали только они вчетвером, я им готовила, накрывала, ставила все на столик с подогревом и вкатывала в столовую. Наоми всегда раскладывала, так мне кажется. Я, правда, никогда не видела. Дэвина любила садиться за стол ровно в семь сорок пять. В одно и то же время каждый вечер, когда она бывала дома. Всегда одна и та же процедура.

— И все было так сегодня вечером?

— Всегда одна и та же процедура. Я вкатила столик в половине восьмого. Суп, палтус и абрикосы с йогуртом. Я заглянула из serre, все были там…

— Откуда?

— Из serre. Они так ее называли, теплицу. Я сказала, что ухожу, и вышла, как обычно, через заднюю дверь.

— Вы заперли ее?

— Конечно нет. Я никогда не запираю. И потом, в доме еще была Биб.

— Биб?

— Она помогает. Приезжает на велосипеде. В какие-то дни она утром работает где-то еще, поэтому, как водится, приезжает днем. Когда я уходила, она домывала холодильник и сказала, что уходит через пять минут. — И тут ее неожиданно осенило. Впервые за все время в лице появилось какое-то подобие цвета. — Кошка, с кошкой все в порядке? Не может быть, чтобы они убили и кошку!

— Я, по крайней мере, не знаю, — ответил Уэксфорд. — Ну нет, наверняка нет.

И, прежде чем он смог что-то добавить, заранее стараясь подавить иронию, она восклинула:

— Значит, только люди. Слава Богу!

Уэксфорд выдержал паузу.

— Вы что-нибудь слышали около восьми? Шум машины? Выстрелы?

Он знал, что выстрелы отсюда услышать нельзя. Те, что прозвучали в доме. Она покачала головой.

— Машины здесь не ездят. Здесь дорога кончается. Есть только главная подъездная дорога и проселочная.

— Проселочная?

Ответила она ему, едва сдерживая раздражение. Женщина принадлежала к тем людям, которые считают, что все остальные, как и они сами, должны знать распорядок, правила и все ходы-выходы их маленького замкнутого мирка.

— Та самая, что идет от Помфрет-Монакорума, понимаете?

— По ней я возвращался домой, — вставил Гэббитас.

— Когда это было?

— Двадцать минут девятого или в половине. Я никого не видел, если вы это хотите узнать. Никаких машин или чего-то в этом роде мне не встретилось.

Уэксфорд нашел такой поворот в разговоре весьма удачным. И тут заговорил Кен Гаррисон. Он произносил слова медленно, словно испытывая боль в горле и стараясь контролировать голос.

— Мы ничего не слышали. Буквально ни звука. — И затем, как будто удивляясь собственным словам, добавил: — Здесь никогда ничего не слышно. Отсюда невозможно услышать, что происходит в доме.

Остальные, похоже, давно осознали и приняли случившееся. Миссис Гаррисон — мгновенно. Ее замкнутый мир изменился, но она продолжала сопротивляться, муж же вел себя так, словно только что узнал о трагедии.

— Все мертвы? Вы говорите — все мертвы?

Для Уэксфорда его вопрос прозвучал как слова из «Макбета», хотя он не был до конца уверен. Многое сегодня напоминало «Макбета».

— Молодая девушка, мисс Флори, Дэйзи, она жива.

Жива ли, мелькнуло у него в голове. Может, еще жива? Следующие слова Гаррисона потрясли его. Он думал, что такое уже невозможно, но оказалось, что возможно.

— Странно, что они ее не прикончили, правда?

Бэрри Вайн кашлянул.