— Покажите.

Она повела его к боковой стороне западного крыла, мимо окна с выломанной рамой, и показала туда, где дорога, обходя сад, исчезала в темноте.

— Две минуты на машине или пешком?

— Пешком, пожалуй, минут десять, но я объясню Доналдсону, как проехать, хорошо?

— Объясните мне, я пойду пешком.

Договорились, что Доналдсон вместе с Бэрри Байном подъедут позже. Уэксфорд направился по дорожке, отделенной от сада высоким кустарником. С другой стороны вплотную подступал лес. Взошла луна, и туман почти пропал. На тропу, куда не достигал отблеск дуговых ламп, деревья отбрасывали мягкие черные тени, а луна окрашивала ее в зеленоватые мерцающие тона. Четкими черными силуэтами на небе выделялись поражающие взор гиганты, посаженные десятки лет назад, даже ночью можно было видеть, что это прекрасные, необычные деревья, необычные своей высотой, причудливой формой кроны, изогнутостью ветвей. Их тени были похожи на буквы иврита, выведенные на старом свитке.

Уэксфорд думал о смерти и о том, как сталкивается, казалось бы, несовместимое. О том, что самое уродливое и безобразное произошло в таком красивом месте. О том, что совершенство, которое должно существовать по праву, так не по праву оскорблено. Воспоминания о забрызганной кровью комнате и столе, словно залитом краской, заставили его содрогнуться.

А здесь, совсем рядом, другой мир. В этой тропе было что-то величественное. Окружающий лес представал зачарованным островом из другой, нереальной жизни, здесь могли бы происходить события из «Волшебной флейты», он был как декорация к сказке, как иллюстрация, а не просто живой лес. Ноги Уэксфорда ступали по толстому слою сосновых игл, но шагов не было слышно. Тропа извивалась, и за каждым поворотом открывались все новые и новые группы лиственниц и араукарий с причудливо переплетенными ветвями, напоминавшими привязанных к ним древних рептилий, кипарисы с уходящими в небо острыми верхушками, сосны с плотными упругими кронами, стройные зеленые можжевельники с маленькими круглыми шишечками. Свет поднимающейся луны становился ярче, освещая это буйство хвойного леса, заливая тропы и аллеи, пропадая временами в гуще безлистых ветвей и толстых, словно сплетенные канаты, стволов.

Природа, которая должна была бы взбунтоваться, наполнить этот лес воем своих обитателей, привести в движение ветви деревьев, оставалась тиха и безмятежна. Эта тишина была почти неестественна. Ни шороха вокруг.

Сделав еще один поворот, Уэксфорд увидел, что лес поредел и впереди обозначилось некое пространство. Тропа сузилась, ведя его сквозь сосны и ели. В конце тропинки показались огоньки домов.

Тем временем Бэрри Вайн и Карен Мэлахайд поднялись на второй и третий этажи, чтобы проверить, нет ли еще мертвых тел. Интересно, что может быть там, наверху. Берден же тем не менее старался не подходить близко к телу Харви Копленда до тех пор, пока Арчболд не очертил его положение и не сделал необходимые замеры; фотограф снял его с разных точек, и патологоанатом провел предварительный осмотр. Чтобы подняться наверх, Бердену пришлось бы переступить через правую руку тела, лежащую на нижней ступеньке. Вайн и Карен переступили, но щепетильность и внутреннее ощущение, что удобно, а что нет, останавливали Бердена. Он пересек залу и заглянул в соседнюю комнату, оказавшуюся гостиной.

Прекрасно обставленная, безукоризненно чистая — музей красивых вещей и произведений искусства. Он по-другому представлял себе обстановку в жилище Дэвины Флори, более небрежной, богемной, что ли. В своем воображении он видел ее в широком платье или брюках, задумчиво сидящей перед каким-нибудь антикварным столом в большой, теплой и неприбранной комнате, она пьет вино и беседует с кем-то далеко за полночь.