Все происходило в некой торжественной тишине, без свойственной хищникам жадной и грязной суеты и борьбы за особо лакомый кусок. Происходящее ужасало и одновременно зачаровывало какой‑то жутковатой простотой. Движения этих созданий заставляли море загадочно фосфоресцировать. Казалось, поток холодно‑малинового пламени поглощал то, что осталось от Мартелло, словно он медленно распадался, превращаясь в свет. Невольно складывалось впечатление, какое обычно возникает при посещении анатомического театра: порождения глубин Гидроса исследуют анатомию человека, с предельной тщательностью снимая с его тела слой кожи и открывая взору связки, мышцы, нервы и сухожилия. Они проникали все глубже и глубже. На происходящее почти невозможно было смотреть. Даже Лоулер, для которого не существовало никаких тайн строения человеческого организма, внутренне содрогнулся. Их работа велась с такой точностью, четкостью и чистотой движений, так неторопливо, так почтительно, что от вершащегося на поверхности воды невозможно было оторвать глаз; всю эту сцену окружал какой‑то ореол неведомого и неуловимого обаяния. Они слой за слоем обнажали секреты внутреннего строения тела Мартелло до тех пор, пока не остался лишь белый остов скелета. Затем участники этой процедуры взглянули вверх на стоявших у ограждения людей, словно ожидая от них одобрения. Вне всякого сомнения, в их глазах читалось наличие разума. Неожиданно Лоулер заметил, что они кивнули – это, несомненно, означало что‑то вроде приветствия – и тут же скользнули во тьму волн, ни в малейшей степени не нарушив той торжественной тишины, которая установилась с того момента, как существа появились на глазах экипажа «Царицы Гидроса». Скелет Мартелло тоже исчез, отправившись в свой путь к неведомым морским глубинам, где его уже ожидали другие организмы, чтобы воспользоваться кальцием, содержащимся в костях. От полного энергии, молодого задора и несбывшихся надежд юноши не осталось ничего, кроме нескольких страниц рукописи, покачивавшихся на океанских волнах. Прошло совсем немного времени – и они тоже исчезли из виду.

Позже, уединившись в своей каюте, Лоулер попытался подсчитать, насколько ему хватит запасов «травки». Вышло, что совсем не на много, дня на два, не более.

Разделив жидкость на две дозы, он залпом проглотил наркотик. «А, черт с ним! – подумал Вальбен и немного погодя допил остатки. – Черт с ним!»

6

Симптомы «ломки» начали проявляться через день, незадолго до полудня: потливость, дрожь, тошнота, общая слабость и вялость. Лоулер был готов к этому или, по крайней мере, думал, что готов.

Но они усиливались гораздо быстрее, чем он предполагал. Испытание становилось настолько тяжелым, настолько мучительным!.. Вальбен даже начал сомневаться, выдержит ли он сии муки ада. Сила боли, захлестывавшей его подобно накатывающимся приливным волнам, ужасала. Порой ему казалось, что мозг просто раздулся до неимоверных размеров и теперь давит на стенки черепа.

Инстинктивно Лоулер тянулся к опустевшей фляге, но – увы! – она давно опустела. Он скорчился на койке, его лихорадило, била дрожь; Вальбен чувствовал себя бесконечно несчастным. После полудня к нему заглянула Сандира.

– Это как раз то, что происходило с тобой позавчера? – спросила она. – Ну, после происшествия с Мартелло?

– О, нет! Вовсе нет.

– Значит, ты болен?

Он, не говоря ни слова, указал на пустую флягу. Тейн не сразу, но все же поняла его.

– Вэл, я могу хоть чем‑то помочь тебе?

– Обними меня, пожалуйста, вот и все.

Он положил голову к ней на колени и прижался к мягкой груди.