Наконец Хироко вызвали на допрос.

Ее расспрашивали о брате, оставшемся в Японии, – получает ли она вести о нем, удавалось ли ему дать о себе знать с тех пор, как началась война, какое звание ему присвоено в авиации. Ответить на эти вопросы не составило труда. Хироко понятия не имела, где находится Юдзи и чем занимается.

Единственной весточкой о нем была телеграмма от отца, переданная консулом сразу же после нападения на Перл‑Харбор, – та самая, в которой отец велел Хироко остаться в Америке и продолжать учебу, а также упомянул, что Юдзи взяли на службу в военно‑воздушные силы. Кроме этого, Хироко ничего не знала. Она сообщила имя и возраст брата, надеясь, что этим не навлечет на него беду. Она даже представить себе не могла, как такое возможно. Два народа воевали, и юноша, только что поступивший на службу в авиацию Японии, едва ли был достижим для американцев.

Ей задавали вопросы об отце: что он преподает в университете, высказывает ли радикальные идеи, связан ли с правительством. Отвечая, Хироко слабо улыбалась.

Ее отец – настоящий мечтатель, он увлекается новыми идеями, которые кажутся слишком смелыми даже его коллегам.

Однако он не принадлежит к радикалам и никак не связан с правительством. Хироко описала отца как мягкосердечного человека, обожающего историю – и древнюю, и современную. Это был предельно точный портрет.

Затем ее стали спрашивать о Такео – обо всем, что Хироко было известно о нем самом, его деятельности, связях, политических убеждениях, и Хироко уверяла, что, насколько ей известно, ее дядя – всего лишь преподаватель и очень порядочный человек. Он предан своей семье, Хироко никогда не слышала от него ни слова недовольства в адрес правительства США. Она подчеркнула, что Такео всегда хотел стать гражданином Америки и, по сути, чувствовал себя таковым.

Затем, после нескольких дней расспросов, следователи перешли к Питеру – как и предполагала Хироко. Единственное, чего она боялась, – что кто‑нибудь мог подслушать или увидеть краткую церемонию, совершенную буддистским священником в Танфоране. Она знала, что даже символическая религиозная церемония, не признанная в штате, могла навлечь на Питера неприятности.

Хироко рассказала, что Питер – ее знакомый, что он был ассистентом Така, но о большем не заикалась, а ее не спрашивали. У нее пожелали узнать, получает ли она вести от Питера, – они наверняка знали об этом. Хироко сразу же призналась, что Питер писал ей, но что все его письма приходили с пометками цензуры. Она объяснила, что в последнем письме Питер сообщал, что покидает Форт‑Дикс в штате Нью‑Джерси и вместе с частью под командованием генерала Эйзенхауэра направляется в Англию. С тех пор от него не приходило никаких вестей, и Хироко даже не знала, жив ли он.

– Вы хотите вернуться в Японию? – спросили ее, записывая каждое слово. Хироко допрашивали два молодых офицера и не раз тихо переговаривались друг с другом. Хироко отвечала им честно, ничего не придумывая и не отвода глаз.

– Отец хочет, чтобы я осталась в Америке, – негромко ответила она, размышляя, что с ней будет – отошлют ли ее в Японию или просто расстреляют. Для нее важнее всего было не опозорить семью и не навредить Питеру неосторожным словом, и потому Хироко была очень внимательна.

– Почему он хочет, чтобы вы остались здесь? – вдруг С живым интересом спросил один из офицеров. В эту минуту он напоминал ищейку, напавшую на след.

– Он прислал телеграмму моему дяде, в которой сообщал, что так будет безопаснее.