Почувствовав на себе мой взгляд, Тень поднял голову, и, словно по волшебству, исчез разъяренный убийца и на его месте появился любимый мною мужчина. Тень набрал полную грудь воздуха и, постояв так несколько секунд, медленно выдохнул его. Я было хотела с ним заговорить, но он жестом приказал мне молчать, а потом, вытерев окровавленные руки о простыню, разрезал на мне веревки.

Тень проложил путь ко мне, проделав дыру в задней стенке палатки, и обратно мы двинулись той же дорогой. Меня передернуло, когда я увидела Боевого Коня и Облако с перерезанными от уха до уха шеями.

Потом мы долго бежали, а когда я устала бежать, Тень нес меня на руках до того места, где он оставил своего верного коня. Красный Ветер помчал нас прочь, и мы встретились с остальными воинами в ущелье далеко от лагеря белых солдат.

Бегущий Теленок с улыбкой передал мне поводья Солнышка.

– Добро пожаловать домой, Анна, – весело проговорил он и повернулся к Тени, выжидательно блестя глазами. – Сколько?

– Трое, – коротко ответил Тень.

Апач широко улыбнулся.

– Энджух! Кат-ра-ра ата ун Иннас юдастсин! В более или менее точном переводе это значит – проклятие на всех бледнолицых ублюдков!

Я знала, что воинам так же холодно и голодно, как мне, но они не жаловались.

– Зато мы свободные люди, – заметил как-то особенно противным вечером Бегущий Теленок, выразив тем самым чувства всех остальных воинов.

Однако я не могла понять, почему жизнь в резервации хуже беспрестанного хлюпанья по грязи. Ведь у нас не было ничего, кроме бизоньих шкур, чтобы укрываться от холода и дождя. И если на завтрак, обед или ужин нам удавалось съесть один кусочек непроваренного мяса, то для нас это было уже счастьем. Меня словно загнали между двух кошмаров, и, ей-богу, не знаю, какой был страшнее, то ли дневной, то ли ночной. Ночь за ночью я просыпалась в слезах, не в силах прогнать видение того, что произошло в армейском лагере. Часто я кричала, когда мне казалось, что руки Стоктона лезут мне во влагалище или он всей своей тушей наваливается на меня. Опять и опять Тень появлялся за его спиной, как ангел мести. Иногда я просыпалась вся в поту и дрожала в темноте, вспоминая страшное выражение ненависти на лице Тени, когда он еще и еще раз всаживал нож в съежившегося от страха Стоктона.

В первый раз с тех пор, как мы познакомились с Тенью, между нами возникла пропасть, и виновата в этом была я, потому что знала, Тень ждет, когда я открою ему свои объятия, а я не могла… Мне казалось, что меня изваляли в грязи, и, сколько я ни мылась, не могла избавиться от воспоминаний о той ночи.

Очень долго между мной и Тенью не было близости, отчасти потому, что мне совсем этого не хотелось, а отчасти потому, что у нас больше не было нашего вигвама, который мы бросили во время последнего поспешного бегства.

Прошла неделя. Потом другая. Наконец ветер утих, на небе зажглись тысячи звезд, и Тень, взяв меня за руку, повел вон из лагеря. Под высоким сосновым шатром он любил меня с такой нежностью, на какую только способен мужчина. Он легко касался пальцами моей кожи и шептал мне на ухо слова восхищения, щекоча меня своим дыханием. Потихоньку весь ужас и стыд, испытанные мною в лагере бледнолицых, растворились и исчезли без следа.

Мы долго лежали, не разжимая объятий, и я вновь познала счастье и покой, потому что была, где должна была быть. Тень положил руку на мой живот и довольно хмыкнул, когда малыш ударил его ножкой. В это мгновение не было никаких солдат. Война осталась где-то далеко. Значение имели только наша любовь и ребенок, ворочавшийся у меня под сердцем.

Мы проезжали по продуваемому со всех сторон лугу, когда майор Келли решил покончить с нами. Усталые и голодные, на качавшихся от слабости лошадях индейцы дрались как загнанные волки.