– Бог мой! – вдруг ожил Симон. – Значит, скоро ты будешь моей женой?

– Да, причем медлить нам нельзя. Он может передумать.

– Это правда. Тогда поженимся сразу после Рождества. О, ты умнейшая из принцесс!

– Ты скоро обнаружишь, что я проявляю ум и волю всегда, когда добиваюсь того, что мне хочется.

– Я уже предвижу, что моя жена окажется крепким орешком.

Элеонор с пленительной улыбкой пожала плечами.

Но вместе с радостью и тревога поселилась в их душах. В молчании они продолжили путь по лесу и набрели на часовню, будто спрятавшуюся в лесной чаще, поджидая их. Именно Элеонор настояла, чтобы они здесь спешились, привязали лошадей и возблагодарили у алтаря Господа, а также попросили его помогать в дальнейшем.

– Это верно, помощь Всевышнего нам не помешает, – резонно заметил Симон.

В часовне было сумрачно, тускло светила одинокая лампада. Они преклонили колени у алтаря и помолились.

Когда Элеонор подняла глаза и взгляд ее упал на распятие, она вдруг перенеслась мысленно в недалекое прошлое и вспомнила, как стояла она так же на коленях перед распятием бок о бок с архиепископом Кентерберийским. Дрожь пробрала ее, она не могла никак с собой справиться. Ведь в тот день она сказала, что примет обет целомудрия и посвятит себя служению Богу. Как она была легкомысленна!

Но ведь в то время она еще не встретила Симона.

Никто не принуждал ее давать обещание, которое она позднее нарушила. Как отнесется Господь к клятвопреступнице? Не послал ли Он на землю Симона как искушение, испытывая ее твердость?

Нет-нет! Зачем ей сейчас об этом думать?

Они поднялись с колен, и когда Симон взял ее за руку и повел из сумрачной часовни к выходу, к свету и теплу, он очень удивился, почему она так дрожит. И спросил ее об этом.

– Там было так холодно… в часовне.

Больше она ничего ему не сказала.

Она не могла поверить своему счастью, но в то же время страх, охвативший ее в той далекой лесной часовне, не отпускал Элеонор.

Она напрасно убеждала себя, что грех ее ничтожен, что слова, сказанные ею Эдмунду, сорвались с ее языка случайно, в приступе острой тоски и неверия в возможность найти родственную душу в окружающем ее жестоком и корыстном мире. Эдмунд вряд ли воспринял их как обещание стать затворницей… А если нет?

Элеонор вспомнила суровое аскетичное лицо праведника. Люди, обрекающие себя на самопожертвование, могут быть очень жестоки к ближним своим и непреклонны.

Глупо, конечно, с ее стороны портить себе праздник подобными размышлениями. Все складывается так хорошо. Генрих дал согласие на их брак и даже самолично участвует в свадебной церемонии. Но ведь он ничего не знает о том давнем разговоре, о сцене, разыгравшейся перед распятием.

А когда Эдмунд расскажет ему…

Нет! Она отказывалась даже думать о том, что тогда произойдет.

На выходе из храма Генрих ощутил некоторое раскаяние по поводу содеянного, и это отразилось на его лице. Желая осчастливить любимую сестренку, не поступил ли он с излишней поспешностью? Его стали одолевать сомнения.

Он произнес резко:

– Никому ни слова! Все держите в секрете!

Элеонор с искренним пылким чувством поцеловала руку короля.

– Дорогой брат, благороднейший из королей! Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня!

Это, казалось, удовлетворило Генриха, но только на время… пока он вновь не стал терзать себя сомнениями.

Джоанна все мучительней захлебывалась кашлем, и, когда Александр прислал гонца с вопросом, чем вызвано ее столь долгое отсутствие, она пришла в полное отчаяние, но тотчас стала готовиться к отъезду.