— Отца уже не было в живых, а мама, которая очень хотела этого брака, реагировала более чем живо. У нее началась истерика. Филипп все устроил. Сначала он хотел убедить меня, что смешно поступать так, как я, что это просто нервы. Но потом он увидел, что сама мысль о браке с Арманом мне невыносима и противна. Я ему сказала, что хочу выйти замуж по любви, а не по расчету. Он успокоил маму, и я стала свободной.

— И вы ни разу не пожалели?

— Ни разу.

Она ответила слишком быстро, слишком уверенно. Кэтрин чувствовала, что Иветта никогда не любила человека, которого она бросила.

— Вы поступили очень храбро, — сказала она неловко. — На этой стадии большинство женщин уже не решились бы пойти назад.

— Я сказала, что я больна, и две недели не выходила из комнаты. К этому времени Арман успокоился и согласился.

— Вашему брату, наверное, пришлось трудно?

— Филиппу? Ну, он сильный, может справиться со всем. Он был очень добр ко мне — ни упреков, ни разговоров, только ласка. После смерти мамы нас осталось только двое, и может быть, мы так и останемся вдвоем навсегда. Только вряд ли.

Кэтрин не стала задавать вопросов по поводу ее последних слов. Снова ей было совершенно нечего сказать, и она с огромным облегчением увидела, что горничная средних лет катит к ним столик с чаем.

— Мадемуазель ждет к чаю еще кого-нибудь? — спросила она.

— Нет, Марта. Все придут вечером, не сейчас. Пока можете накрывать стол.

Иветта говорила то об одном художнике, то о другом скульпторе, чьих имен не слышала ни Кэтрин, ни весь мир. У нее была легкая, лихорадочная манера беседовать — может быть, кому-то это показалось бы забавным. Вероятно, она умела увеселять своих гостей, и по ней не было видно, что она склонна к депрессии. Сестра Филиппа была загадкой.

После того как убрали чайный столик, одна из частей головоломки стала на свое место; Иветта села, перекинув ноги через ручку кресла, и небрежно спросила:

— А правда ли, что любовь к маленькому сыну сильнее, чем любовь к мужу?

Кэтрин помолчала:

— Нет… Это разные виды любви.

— А если своего мужа ненавидишь?

— Боюсь, я на это не могу ответить.

— Потому что вы никогда не ненавидели? — Иветта нарочно засмеялась, сжав губы, и смех получился глухим. — Я тоже никогда никого не ненавидела, но я была очень близка к этому! Я даже не ненавидела моего жениха. Он женился на ком-то. Я вам это говорила?

— Нет. Не говорили.

— Да, женился — а мне было все равно. Она второго сорта и такая же глупая, как он. — Кэтрин казалось, что последовавшая пауза пульсирует, как сердце. — У них двое детей.

Так вот оно что, самое простое, самое горькое объяснение! Кэтрин смотрела на яркое, почти безмятежное лицо Иветты Селье и не могла понять, как может умный человек так обманывать себя и жить жизнью, которую сама считает ненастоящей. Эта претенциозная стрижка, дорогая, но небрежная одежда, эта развязная поза — все говорило о богемности, усвоенной для того, чтобы что-то скрыть — теперь Кэтрин поняла что, — какую-то страшную пустоту.

Она импульсивно спросила:

— Вы никогда больше не хотели выйти замуж?

— Нет. С меня хватит адвокатов, и конечно, я не свяжу свое будущее ни с кем из артистического мира. Я из тех, кто нуждается в собственном доме. Он здесь есть у меня. В любом случае, — небрежно промолвила она, — я уже стара, чтобы выходить замуж. — Она не дала ничего сказать Кэтрин, сразу же спросив ее об Англии: — Вы должны мне рассказать о ней.